Прайд Саблезуба - Щепетов Сергей - Страница 39

Добыча оказалась на месте – никуда не делась. Семен собрался уже взвалить тушу на плечи, но передумал и решил поставить научный эксперимент:

– Бери и неси! – голосом и жестом приказал он человекоподобному. – Туда неси!

Удивительно, но команду существо поняло и выполнило, правда, взваливать на плечи не стало, а понесло тушу перед собой, держа за ноги. Наверное, с такими мышцами это было нетрудно.

Возле порушенного вигвама туша была опущена на землю. Семен немного подумал, а потом взрезал шкуру на задней ноге, отпластал кусок мяса с ладонь размером и протянул своему помощнику. Тот схватил, лизнул, а потом расправился с ним в два приема: оторвал половину, проглотил и тут же отправил следом остаток. И сморщил морду в гримасе, которая, вероятно, означала полнейшее удовольствие.

– Ладно, – сказал Семен, – нужно срочно организовать костер и сварить мясо – сделать «трехминутку».

Он имел в виду блюдо быстрого приготовления: когда в кипяток засыпается тонко нарезанная мякоть и извлекается оттуда сразу же после повторного закипания. Гостя своего он оставил стоять столбом посреди лагеря, а сам занялся заготовкой дров по окрестным кустам. Вскоре, однако, оказалось, что волосатый абориген делает то же самое – таскает и складывает в кучу ветки и палки. Семен хотел уже порадоваться такой подмоге, но быстро сообразил, что гоминид занимается имитацией – просто повторяет его действия, не понимая их смысла. Он таскает все подряд – сухие, сырые, гнилые и такие коряги, которые в качестве дров вообще не годятся. Тем не менее Семен сказал помощнику «вери велл!» и похлопал его по волосатому плечу.

Процесс высекания искр при помощи двух кусков кварцита, насыщенных мелкими кристалликами сульфидов, а также раздувание трута вызвали у существа живейший интерес: оно стояло рядом на четвереньках, тянулось мордой и фыркало, когда в ноздри попадал дым, – огня оно явно не боялось.

Пока закипала вода в горшке, Семен резал мясо, и ему было не до размышлений. Их время настало после того, как в желудок переместилось добрых килограмма полтора мякоти. Мясо еще осталось, и нужно было решить фундаментальный вопрос: делиться или не делиться? Существо сидело напротив и пускало слюни в буквальном смысле слова.

«С одной стороны, я добрый и еды мне не жалко. Но с другой стороны, и глупый, потому что жалеть ее нужно – слишком тяжело достается. Кто это вообще такой? В палеоантропологии я, увы, дуб дубом. Это, конечно, не обезьяна, но и на человека… гм… Впрочем, если принять эволюционную теорию, то с какого места существу уже можно присваивать это „гордое“ имя? Скорее всего, данная особь представляет собой какую-нибудь тупиковую ветвь, происшедшую от Homo erectus. Кажется, их же называют „питекантропами“ и еще как-то. Некоторые считают, что они были предками неандертальцев, и еще… В общем, много чего можно вспомнить, но надо извлечь из памяти что-нибудь полезное. Значит, так: раньше кроманьонцев появились неандертальцы, а раньше неандертальцев вот эти самые „эректусы“ – прямоходящие, значит. И вымерли они, кажется, не так уж и давно – примерно 100 тысяч лет назад. Существует мнение, что небольшие популяции этих существ могли сохраниться и до нашего времени – лешие, русалки, снежные человеки и им подобные. Правда, некоторые считают, что все это не „эректусы“, а ушедшие в подполье и деградировавшие неандертальцы.

Наблюденные факты наталкивают на мысль о снежном человеке, он же большеног (бигфут), сасквоч, волосатик, йети, алмасты и так далее. То есть существует ли он – не ясно, но проблема имеет место быть. И суть ее, кажется, заключается в том, что эти йети контактируют с человеком чуть ли не всю его историю, в том или ином виде они присутствуют в легендах и преданиях, кажется, всех народов. Они попадаются на глаза, оставляют следы, утаскивают в плен мужчин и женщин, вступают с ними в интимную связь, сами попадают в плен, подвергаются сексуальному насилию и даже рожают детей-метисов. Непротиворечивых свидетельств накопились тысячи, если не десятки тысяч, а количество сомнительных вообще учету не поддается. В общем, всего этого навалом, нет только самого йети. Снежный человек – и живой, и мертвый – умудряется исчезать на подступах к тому рубежу, за которым начинается наука, то есть относительно точное, позитивное знание. И трупы, и скелеты, не говоря уж о живых особях, даются в руки исключительно дилетантам или, скажем так, непрофессионалам. При приближении „науки“ живые сбегают, а трупы выбрасываются или хоронятся неизвестно где. „Наука“ на это обижается и отказывается признавать существование йети. А ведь и надо-то всего ничего – хотя бы обломок челюсти.

Почему же они так плохо ловятся? Есть гипотеза, что они умеют „отводить глаза“ – исчезать на месте. Точнее, сами-то они никуда не деваются, но человек как бы перестает их воспринимать в качестве материального объекта. Кстати, похоже, нечто подобное со мной случилось и в тот, и в этот раз. Куда деваются трупы и кости, эта гипотеза не объясняет.

И еще одна странность. В этом мире я появился не вчера, имел дело с оленями, волками, мамонтами, саблезубами. И всякий раз при первом „ментальном“ контакте чувствовал, что жизнь моя даже не на волоске – она вообще ни на чем не висит. А вот с этим чудиком все по-другому: нет чувства опасности. Нет, и все! Этот мужик может свернуть мне шею одним легким движением – а мне не страшно! Явная ненормальность! И потом, Семхон, конечно, известный приколист, но с чего бы это я попер на них с палкой?! Что должно отключиться в мозгах, чтобы я решил, будто такое деяние окажется безнаказанным? Нет, как-то все это странно… И исчезают они… Может, и правда, внушение? Суггестия, по-научному? А почему нет ментального контакта? Потому что нет страха, нет напряжения? Странно…

Так что же делать? Если по уму, то парня надо просто прогнать – это, наверное, получится. Если же начать его кормить, то я быстро останусь без мяса, а он, чего доброго, приручится. Ну зачем мне ручной питекантроп?! Совершенно незачем!»

Приняв такое решение, Семен посмотрел на гостя, вздохнул и… подвинул ему миску с остатками мяса:

– Ешь!

– Гмрл! – сглотнул слюну сасквоч, оскалил зубы (улыбнулся?) и потянулся к еде. Первая его реакция была вполне ожидаемой, а вот потом…

Потом гоминид начал торопливо пихать кусочки мяса за щеки. Когда его морду безобразно раздуло с обоих сторон, немного мяса еще оставалось в миске. Он смотрел на эти остатки буквально со слезой во взоре, но в рот больше ничего не лезло. Тогда он коротко глянул на Семена, встал и… убежал в кусты. Тот остался сидеть, растерянно глядя ему вслед. Вообще-то, он был не прочь на этом и прекратить знакомство, но почему-то чувствовал, что надеяться на такое не стоит.

Семен уже начал резать мясо для второй порции, когда сасквоч вернулся: зрелище он являл собой, прямо скажем, фантастическое.

– М-да-а, парень! Эта штука у тебя, оказывается, не только висеть может. В боевом положении полметра в ней, конечно, не будет, но к тому близко… Это ж какое надо иметь влагалище, чтобы… В общем, имя тебе я придумал: «Эрек». Может, ты и не относишься к виду Homo erectus, но эрекция у тебя будь здоров. Короче: тащи сюда свою бабу – не бойся, не отниму!

Получивший имя гоминид смотрел на него непонимающе. Тогда Семен повторил требование, сопровождая его жестами: указал на кусты, на кучку нарезанного мяса, обозначил руками женскую грудь (должны же быть у его подруги молочные железы?), изобразил процесс жевания и глотания. Теперь Эрек понял и, оскальзываясь на размокшей глине, кинулся к зарослям. Семен же мысленно застонал: «Господи, что я творю?! Зачем?! Уже стрелять почти нечем – где я добуду еще мяса?! Недаром же говорится, что доброта хуже воровства…» Но дело было сделано, и вскоре возле костра появилась юная леди.

Почему юная? А черт его знает – такое впечатление. Она оказалась чуть помельче своего приятеля – примерно на полголовы выше Семена, но значительно шире его в плечах. Волосяной покров у нее был таким же сплошным, как и у Эрека, но чуть отличался по масти – с рыжеватым оттенком. Волосатые груди производили внушительное впечатление, но нельзя было сказать, что они болтаются, как полупустые мешки. А лицо… В общем, лицо не напоминало ни Софи Лорен, ни Мерилин Монро.