Хроники Темных Времен (6 романов в одном томе) (ЛП) - Тогоева Ирина Алексеевна - Страница 146

Торак содрогнулся.

«Так вот она, тайная сила Пожирателей Душ! С помощью своего магического камня, — думал он, — эти колдуны, пожалуй, и впрямь способны подчинить злых духов собственной воле».

— Огненный опал, — шептали они, а Повелительница Филинов продолжала держать булаву с опалом высоко над головой, и каменные деревья вокруг нее дрожали, как под порывами ветра, хотя ни один ветер никогда не залетал в эту подземную пещеру.

Торак видел, что Повелитель Дубов и Повелительница Летучих Мышей скрежещут зубами с такой силой, что на губах у них выступает черная слюна, а Повелительница Змей все прикладывала свои дымящиеся ладони к каменной стене, а потом вскидывала их над головой и прикладывала снова. И вдруг она выкрикнула:

— Дверь… найдена! — и отшатнулась от стены.

И Торак понял, что она закончила свой «рисунок» на каменной стене, создав отпечатками ладоней большой замкнутый круг, а внутри этого круга злые духи уже готовы были ринуться в мир живых.

Но в это мгновение Повелительница Филинов опустила огненный опал и спрятала его в своих пышных одеждах из перьев, так что алый свет почти потух. И сразу туго натянувшаяся каменная шкура, отделявшая этот мир от Мира Иного, вновь выровнялась, стихли завывания духов, и теперь слышалось лишь их злобное дыхание.

— Дверь найдена… — прошипела Сешру и без чувств рухнула на землю.

Невидимая сеть, удерживавшая Торака, лопнула.

Он вскочил на ноги и бросился бежать.

Глава двадцать четвертая

Торак мчался по туннелям, отталкиваясь от стен и обдирая о них косточки пальцев. Он то и дело спотыкался, разбивая лодыжки об острые каменные выступы. А один раз факел, который он успел прихватить с собой из каменного леса, вдруг яростно вспыхнул, и кожистое крыло летучей мыши прошуршало мимо, чуть не задев его лицо. Он с трудом подавил крик, но все же сдержался и побежал дальше.

Дважды ему казалось, что он слышит погоню, но стоило ему остановиться, и он слышал лишь эхо собственных шагов. Впрочем, он сомневался, что Пожиратели Душ станут его преследовать. Зачем им это? Да и куда, собственно, он мог отсюда уйти? Ведь Глаз Гадюки был наглухо закрыт.

Торак решил выбросить пока из головы мысли о закрытом Глазе Гадюки, чтобы хватило сил действовать дальше.

Перед глазами у него то и дело мелькали сцены того, чему он только что стал свидетелем. В ушах все еще звучали душераздирающие вопли злых духов, пытавшихся открыть волшебную Дверь. И, разумеется, он никак не мог забыть ужасающей красоты огненного опала.

Как же все-таки получилось, что он так надолго оказался в полной власти этого камня? Какими чарами обладал этот опал, если он заставил его, Торака, совершенно позабыть о Волке? Неужели так было и с его отцом? Колдуны попросту втянули его в свои темные дела, и он поддался им — из-за своей неуемной любознательности, своей неистребимой жажды знаний, — а потом… потом было уже слишком поздно.

Да, слишком поздно. Ужас сковал душу Торака: а что, если и для Волка уже слишком поздно?

Он на бегу вытащил черный корень, потом откусил от него половину и стал жевать, а вторую половину сунул в свой мешочек с целебными травами. Гнилостный привкус мгновенно вызвал у него приступ тошноты, но он все же заставил себя проглотить разжеванный корень. Времени на размышления и колебания у него не было. Он же видел, что этот корень сделал с Пожирателями Душ. Ну что ж, теперь и он, Торак, воспользуется его магическими свойствами.

Спазмы в желудке начались с пугающей внезапностью. Притиснув руки к животу, Торак, шатаясь, вошел в ту узкую пещеру, где сидели в узких норах жертвенные животные, воткнул факел в первую попавшуюся трещину и упал на четвереньки.

Его вырвало большим комком черной желчи. Из глаз ручьем хлынули слезы. Все вокруг плыло: казалось, туннель вращается вокруг него, и он чувствовал, что его души начинают срываться с поводка.

Его все еще тошнило, когда он, отплевываясь, подполз к яме, где держали белого медведя, и услышал, как шуршат мохнатые лапы, ступая по каменному дну.

Из темноты нахлынули воспоминания, и сердце чуть не остановилось у него в груди. Лес, голубые осенние сумерки, отец смеется какой-то шутке Торака, и тут из темной чащи появляется огромный медведь…

«Нет! — сказал себе Торак. — Не смей думать об отце, думай о Волке! Ищи Волка!»

Весь дрожа, он подполз ближе и прислонился пылающим лбом к тяжелой каменной плите, которой была закрыта яма. Вглядываясь в узкую щель, он увидел, как внизу блеснули свирепые медвежьи глаза.

Сама гора, казалось, содрогнулась от гневного рычания зверя. У Торака душа ушла в пятки. Даже изголодавшийся, ослабевший, этот белый медведь все равно был сильнее всех. Вряд ли ему, Тораку, удастся сладить с его душами…

Мучительная боль снова скрутила его нутро. К горлу опять подступила тошнота… И вдруг он почувствовал, что сам находится на дне этой ямы, что и он тоже пойман в ловушку, а в щель наверху бьет нестерпимо яркий свет. И тело у него ужасно горячее, из пасти так и пышет жаром, и прямо над ним тощее тельце какого-то мальчишки дразнит его сводящим с ума запахом свежего мяса. Эта добыча была так близка, а запах так силен, что у него даже когти заболели, и он в бессильной ярости сделал несколько шагов, потом повернул обратно и снова повернул…

И тут уловил далекий отзвук человеческих голосов. На какое-то мгновение он забыл даже о запахе близкой добычи и злобно оскалился. Он узнал эти голоса! Это были голоса тех злыдней, которые взяли его в плен во льдах и бросили сюда.

Стоило ему вспомнить о родных ледяных просторах, и все его существо застонало и заныло от боли. Эти злыдни украли у него прекрасное холодное Море, где спят белые киты и плавают сочные тюлени. Они украли у него ветер, который никогда его не подводил, всегда точно указывая ему, откуда исходит запах добычи; они украли его льды, его бескрайние льды, его торосы, надежно укрывавшие его во время охоты, и просторные плавучие льдины, способные перенести его в любое место. Он ничего в жизни не знал, кроме этих льдов. А они, злыдни, притащили его в это ужасное, жаркое место, где нет ни одной льдинки, где повсюду пахнет кровью, но добраться до добычи, источающей этот запах, совершенно невозможно.

Медведь зарычал, сладострастно думая о том, с каким удовольствием он стиснул бы своими мощными челюстями голову каждому из этих злыдней, а потом раздробил ее клыками! А потом вспорол бы каждому брюхо и попировал бы всласть, пожирая их дымящиеся внутренности и сладкий скользкий жир! Жажда крови билась в нем, точно удары морских волн, и он взревел так, что даже скалы содрогнулись. Он был белым медведем, он

ничего на свете не боялся!

И все вокруг — все-все-все! — было его добычей!

Глубоко в теле белого медведя души Торака сражались с душами зверя, пытаясь подчинить их себе. Но души медведя оказались сильнее всех тех, с кем Тораку уже доводилось сталкиваться. Никогда еще он настолько не был захвачен чувствами и ощущениями иного существа.

Невероятным усилием воли Торак все-таки одержал победу над медвежьей душой, перестал бессмысленно злиться на «злыдней» и все свое внимание сосредоточил на запахах плоти и крови — на тех мучительно сладостных, образующих настоящую паутину следах, что вели глубоко во тьму, но были так же отчетливы, как след от туши моржа, которого он как-то раз долго преследовал во льдах, а потом тащил к себе в логово.

Совсем близко — так близко, что эта близость просто с ума его сводила, — он чуял запахи рыси и выдры, летучей мыши и мальчишки, росомахи и орла. А чуть дальше — запах волка.

Последний запах был слабее прочих, и к нему примешивался еще какой-то дурной, страшный запах, которого он не понимал, но для медведя, который может почуять тюленя сквозь самый толстый лед, отследить даже самый слабый запах ничего не стоило.

Следы этого запаха вели куда-то вниз, в темноту, вправо, то есть в сторону той его передней лапы, которой он обычно наносил удар, — а потом опять вверх, туда, где в воздухе сильнее ощущался запах холода. Они-то думали, что очень хитро спрятали волка, но он все равно его найдет! А потом он вырвется на свободу и убьет всех этих злыдней и волка этого тоже убьет. Схватит его своими мощными зубами и станет трясти, пока у него хребет не треснет…