Сияние ангела - Уэзерли Ли - Страница 55

Но Себ замечал все. Если я подходила слишком близ­ко к Триш и она напрягалась или Брендан смотрел на меня, как олень на автомобильные фары, я вдруг ловила на себе взгляд Себа. Его глаза улыбались, когда мы смо­трели друг на друга, и он незаметно приподнимал уго­лок рта. Если мы были достаточно близко, я улавлива­ла его мысли, которые всегда говорили: «Madre mia, ты такая безобидная. У тебя в рукаве спрятано мачете?» Раз или два я начинала смеяться, и люди смотрели на меня с тревогой, а Себ спокойно стоял с невинным видом. Так что разница для меня была... и немалая.

Мне помогал даже простой разговор с Себом. Теперь в моей жизни столько вещей обрело смысл — странные ощущения, которые отличали меня от остальных, но мне некого было спросить о них до того, как я встретила его. Или то, как я всегда чувство­вала настроение места, хотя другие его не замечали. Или ощущение двойственности, которое, как я сейчас поняла, было со мной всю жизнь — уверенность в том, что я больше, чем «я», которую я знала, даже если я не понимала, что существует другая часть. Выяснились и сотни других вещей, которые были частью сущно­сти полуангела. Потому что Себ всегда чувствовал то же самое.

— Ты знаешь, кто твой отец? — спросила я.

Мы сидели в гостиной через неделю после того, как он появился. Мы были вдвоем, и, как обычно, когда все уходили на охоту, я мысленно потянулась к Алексу, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Теперь у нас у всех были телефоны, но сообщение — это не то. Каждый раз, когда я находила его энергию, знакомое чувство было как объятие.

Между тем Себ заставил меня прервать тренировки с аурой и был прав. После стольких неудач я с трудом соображала. Быть нежной и ненавязчивой казалось самой простой вещью в мире, но проблема была в том, что это очень много значило. У меня едва не останови­лось сердце, когда аура начала меняться, но потом она вернулась обратно в серебристый. Разочарование — это не то слово. Как же я должна убедить себя, чтобы не задумываться об этом?

Я увидела, что Себ открылся мне, отвечая на мой во­прос, и даже не задумался об этом. Он покачал головой:

— Нет, я никогда не знал своего отца. Не знаю по­чему, но я всегда был уверен, что он ангел. Может, мама мне говорила.

— Ты видел его когда—нибудь в ее мыслях, как я виде­ла Разиэля?

Я рассказала Себу о Разиэле и Церкви ангелов.

— Да нет. — Он поморщился и развалился на дива­не. — У меня не было сильной связи с мамой... думаю, это так называется.

Я почувствовала уединение, мимолетный образ жен­щины лет двадцати, похожей на него. Меня не удивляло, что Себ не был близок с мамой. Во всех обрывках памя­ти, которые я видела, она рыдала, когда ее парень бил его, или кричала, что это вина Себа. Для меня было об­легчением видеть его живым и здоровым. Я почувство­вала, что засмотрелась на него, и отвернулась.

— Насколько сильным был ангельский ожог у твоей мамы? — спросила я.

Себ задумался и подпер голову рукой. Его крепкие мускулы на руке заиграли.

— Очень сильным, — сказал он. — Хотя не таким, как у твоей мамы. Думаю, ее разум был поврежден, но она могла говорить и что—то делать.

Он знал, что когда я была маленькой, я скрывала психическое расстройство своей мамы от всех. Кроме Алекса, он был единственным, с кем я поделилась этим.

— Важнее то, что у моей матери был рак, — продол­жил Себ. — Он убил ее.

Я кивнула. Он говорил мне, что когда ему было де­вять и он уже жил на улице, он узнал, что она умерла. За все годы, прошедшие с тех пор, как она оставила его в приюте, она ни разу не пришла к нему. У меня сжалось горло при мысли об этом.

Он вытянул ногу в белом носке и толкнул мою ло­дыжку.

— Уиллоу, не надо. Все в порядке.

Сейчас наши полумолчаливые—полувербальные раз­говоры никого не удивляли. Я покачала головой:

— Это не так. Мне невыносимо думать, что ты был в таком месте.

— Reformatorio было гораздо хуже, — сказал он, по­жав плечами. — Именно в приюте я узнал об ангеле. Они закрывали меня в комнате, и там он впервые явил­ся мне. Это стоило того.

Его голос выдавал напряжение. Он вспоминал тем­ную тесную комнату, куда его запирали на несколько дней, и я чувствовала его страх. О, Себ!..

— Кроме того, я никогда бы не стал читать книги, если бы не приют, — добавил Себ. — Никогда. Думаю, для меня читать было тем же, чем для тебя — чинить ав­томобили.

Я медленно покачала головой:

— Ты никогда не соглашался, что в приюте было хо­рошо. Я видела это, помнишь? Я знаю, через что ты там прошел.

— Да, я знаю, что ты знаешь, — нежно сказал он и улыбнулся. — Ты единственный человек в мире, кото­рый меня знает.

Наши ауры соприкасались там, где его нога лежала рядом с моей на диване. Я едва понимала, где кончается моя аура и начинается его. Я тоже улыбнулась:

— Может, это потому что ты никогда в жизни не рассказывал правду. Гондольер? Ты это серьезно? И ты украл его сигареты.

Себ искренне удивился.

— Но это правда, мои предки были итальянцами. Когда в Венеции случилась забастовка гондольеров, они тысячами приезжали сюда.

У меня округлились глаза. Я чуть не сказала: «Правда? Забастовка гондольеров?» А потом почувствовала, какой дразнящей стала его аура, и расхохоталась.

— Ну ты молодец, — сказала я. — Правда молодец.

— И ты, — ответил Себ легкомысленно. — Смотри на свою ауру.

Я посмотрела и поразилась. Сиреневый стал темно— зеленым, в тон Себу.

— О! — воскликнула я и вскочила. Аура опять стала сиреневой. Я уставилась на Себа. — Как долго это может продолжаться?

— Несколько минут, — сказал он с усмешкой. — Видишь, ты можешь менять ауру.

Я со стоном засмеялась.

— Когда я не знаю об этом. Замечательно.

Но крошечная победа ободрила меня, и я стала за­ниматься с Себом каждую свободную минуту, даже ино­гда по вечерам, когда Алекс и все остальные смотрели видео, которое Кара сняла за день, чтобы узнать код двери. Я помогала им, когда могла, но знала, что время идет. Я должна научиться менять цвет ауры.

Хотя не то чтобы кто—то расстроился, что я занималась чем—то еще. Я старалась общаться нормально со всеми вокруг, но знала, что никто никогда не будет считать «нормальным» ничего из того, что я делаю. Но с Себом я по крайней мере уже не чувствовала себя за­стенчивой. Мурашки, так хорошо знакомые мне, пол­ностью исчезли. Это было облегчением. Я ненавидела чувствовать себя уязвимым пугалом.

Себ мало говорил, когда рядом снами кто—нибудь был. Если он и открывал рот, то только чтобы вставить тихое замечание, которое на первый взгляд звучало не­винно. Но затем можно было увидеть, как кто—то заду­мывался над ним и начинал хмуриться: «Стой, что он хотел этим сказать?»

Меня это смешило, но и раздражало. Я знала, что Себ отлично ладит с людьми. Просто он был не в состоянии в таких ситуациях подавить озорство. Все его в чем—то подозревали, хотя он ничего не делал.

— Не очень—то хорошо для тебя играть с их сознанием.

Мы были во дворе, где стоял потертый стол доя пик­ника. «Шэдоу» был припаркован у задней двери. По ве­черам, когда вся команда была дома, мы обычно зани­мались там или у пожарного выхода.

— Я не могу перестать это делать, — серьезно сказал Себ. — Я все время говорю не думая. Слова сами выле­тают из меня. Это печально. Думаю, это должно как—то называться у врачей.

— Правда? Может, надо тебя отдать ученым, чтобы она изучили тебя?

Себ скривился. Он сидел на столе и был одет в хлоп­ковую рубашку с длинными рукавами, а сверху была футболка с надписью: Cinco de Mayo.

— Да, может быть. Но я твой учитель, это не в твоей власти. Давай, querida, попробуй еще раз.

Я вздохнула и попыталась не унывать, хотя это у меня плохо получалось. Я уже могла менять цвет ауры на несколько минут, но только если Себ был рядом. Он поддерживал меня. Всякий раз, когда я пыталась делать это сама, цвета возвращались обратно вне зависимости от того, насколько я была расслаблена. Мое мечтатель­ное состояние было похоже на самообман. И аура знала это. Вздохнув про себя, я закрыла глаза, готовясь к еще одной схватке.