Водяра - Таболов Артур - Страница 59

Очень немногие знали, чего стоило Николаеву переломить ситуацию. Борьба с Минфином за увеличение финансирования оказалась не самой трудной проблемой. Было все: предложения взяток в миллионы долларов, угрозы и покушения на ближайших сотрудников. В море разворачивались настоящие сражения – с погонями, с обстрелами браконьерских судов. На телевидении замелькали сюжеты о задержании японских траулеров и конвоировании их в российские порты. Опустели оптовые рыбные рынки на Хоккайдо и Окинаве.

Но деньги дальневосточной рыбной мафии доходили в Москве до самых верхов. Иначе ничем нельзя было объяснить растущее недовольство в близких к правительству и президенту кругах активностью главного пограничника. Когда нельзя предъявить никаких обвинений по делу, всегда находятся обходные пути. Пошли разговоры о непомерной амбициозности Николаева, превращающего погранслужбу в такого же монстра, каким был КГБ. На экстренном совещании в Кремле после нападения боевиков Басаева на Буденновск президент Ельцин, болезненно ревнивый к чужим успехам, обвинил директора ФПС в том, что он оставил без охраны границу между Дагестаном и Чечней. Обвинение было нелепым, такой границы никогда не существовало. Николаев не стал оправдываться, но на следующий день подал рапорт об отставке. Ельцин понял, что напрасно дал волю своему раздражению, и отставку не принял.

Перед Николаевым следовало извиниться, но главнокомандующий не извиняется перед генералом. Здесь вам не тут. Президент пригласил строптивого пограничника в свой кабинет в Кремле, после часовой беседы с глазу на глаз одобрил все его действия на Дальнем Востоке и увеличил финансирование погранслужбы с заложенных в бюджет трех миллиардов рублей до восьми. Это и было извинением президента. А спустя еще некоторое время приказал вылететь на Северный Кавказ и навести порядок на осетино-грузинской границе.

Во Владивостоке вздохнули с облегчением, а во Владикавказе поняли, что пришли тяжелые времена.

IV

Граница между Северной Осетией и самопровозглашенной Южной Осетией, юридически считавшейся территорией Грузии, проходила по Главному Кавказскому хребту и никакой границей не была в том смысле, какой обычно вкладывается в это понятие. Невозможно было контролировать многочисленные горные тропы, по которым передвигались только пешком и с вьючными лошадями. Лишь на Военно-грузинской дороге и Транскавказской магистрали, по которым через Рокский и Дарьяльский тоннели шли все грузы из России в Закавказье и из Закавказья в Россию, стояли постоянные погранзаставы. Между ними была пятикилометровая нейтральная полоса, на которую ни Россия, ни Грузия никогда не претендовали. Спиртовозы использовали эту ничейную землю, чтобы по грунтовым дорогам и руслам ручьев объезжать осетинские таможни. Тягачи тяжелых цистерн там не проходили, но машины поменьше просачивались без труда.

После того, как по приказу генерала Николаева граница была выдвинута на полтора километра на нейтральную полосу и в Верхнем Ларсе и Нижнем Зарамаге пограничные шлагбаумы встали сразу на выезде из тоннелей, все пути американскому спирту оказались наглухо перекрытыми. Поначалу осетинские водкозаводчики не увидели в этом большой беды. Дело привычное: чем строже, тем дороже. Но ни погранцы, ни таможенники никаких денег не брали после того, как Николаев за взятки отдал под трибунал нескольких офицеров, а прокуратура по его требованию посадила в СИЗО начальника таможни в Верхнем Ларсе и двух его замов.

Кризис стремительно обострялся. Осетинские ликероводочные заводы, работавшие на американском спирте, остались без сырья. Резервы быстро иссякли, останавливались разливочные линии, а потом и сами заводы. Нет спирта – нет водки. Нет водки – нет денег. А между тем тысячи спиртовозов забили все обочины и тоннели на подъездных дорогах, море спирта копилось перед границей, как горные реки в пору весеннего таяния снегов копятся перед запрудой. В Поти продолжали разгружаться танкеры, суда с американским спиртом стояли даже в турецком Трабзоне в ожидании очереди. Высшая, чудовищная несправедливость заключалась в том, что этот спирт был уже оплачен, весь, до цента. Выкладывать еще по пять долларов пошлины за литр – да кому он нужен, такой спирт? Кто же будет покупать изготовленную из него водку? Дешевле слить весь спирт в придорожные кюветы. Осетинская водка всегда была вне конкуренции на российском рынке из-за низкой цены. Дорогая осетинская водка – нелепость, она никому не нужна.

Во Владикавказе запаниковали. Попытки надавить на президента Галазова, заставить его вмешаться в кризисную ситуацию закончились ничем. Покушение, в заказчиках которого он не без оснований подозревал местных водкобаронов, ожесточило его. Он не стал слушать даже председателя правительства, встревоженного тем, что драконовские меры генерала Николаева могут нанести экономике Осетии ощутимый урон.

Никакой бизнес в России не может существовать без начальственного прикрытия. Чем масштабнее бизнес, тем выше должно быть начальство. Осетинская водка кормила не только республиканских чиновников, постоянный долларовый поток уходил в Москву, способствовал тому, что загодя, на дальних обводах, блокировались робкие попытки Минсельхоза навести порядок на алкогольном рынке. Появление в Осетии генерала Николаева было знаком того, что на этом поле появился новый агрессивный игрок, имеющий выход на первых лиц в правительстве и, возможно, в администрации президента, – ассоциация «Русалко», располагающая средствами российских производителей, остро заинтересованных в пресечении экспансии осетинской водки. Во Владикавказе поняли, что придется крупно раскошелиться, чтобы избежать краха. Деньги выступили против денег.

Тимур Русланов не сумел продать на месте весь спирт, доставленный танкером «Звезда Техаса». В Поти его сливали покупателям по доллару двадцать центов за литр, в Гори – по доллару сорок, а во Владикавказе он уходил уже по два доллара. Помятуя предупреждение Алихана, Тимур сбросил цену до доллара, но и при этом осталось непроданными около полутора тысяч тонн. Перекачанный из железнодорожных цистерн в спиртовозы, он застрял на границе в плотной, растянувшейся на десятки километров колонне.

На пятый день после начала блокады Тимур поехал в Верхний Ларс посмотреть, что там делается, и проверить свои спиртовозы. Обстановка на трассе произвела на него сильное впечатление. Внешне все казалась даже праздничным – будто огромная ярмарка раскинулась вдоль дороги. Разноцветные палатки, ларьки, тележки с пирогами и хот-догами, чадящие мангалы шашлычников. Со всех окрестных селений стекались торговцы с местным вином, фруктами и ширпотребом. Из транзисторов звучала музыка, вдоль машин курсировали «плечевые» проститутки, предлагали развлечься. Их услуги пользовались спросом у здоровых молодых мужиков, изнывающих от вынужденного безделья. По вечерам водилы и экспедиторы сидели у костров, разложенных вдоль всей трассы, пили вино. Дни стояли еще погожие, но с наступлением темноты холодало, ночи в горах всегда холодные. Ночевали в спальниках у костров или в кабинах. Днем собирались группками человек по десять, заспанные, небритые, азартно спорили, материли всех подряд – и погранцов, и совершенно оборзевшую таможню, и водкозаводчиков, бросивших свой спирт на произвол судьбы.

Большинство спиртовозов было собственностью ликероводочных заводов или арендовано их владельцами у частников либо в частных автотранспортных конторах. Шоферам платили за ходку, простой для них означал потерю времени и соответственно – заработка. Что будет со спиртом, их не заботило, пусть у хозяев голова болит. Гораздо хуже пришлось тем, кто занимался перевозкой спирта на свой страх и риск. Они покупали в Гори спирт за наличные, выкладывая за десятитонную цистерну по четырнадцать тысяч долларов, зато во Владикавказе сдавали его по максимуму – по два доллара за литр или даже больше, как повезет. Каждый рейс приносил тысяч по шесть баксов минус соляра и две-три сотни обычной отстежки на таможне. Им завидовали, но они-то и оказались в самом отчаянном положении. Что им делать со своим спиртом? Назад не повезешь, в Гори он никому не нужен. О том, чтобы заплатить пошлину, никто даже не думал. Пятьдесят тысяч долларов за цистерну – да у кого же есть такие деньги?! Поэтому разговоры среди них были особенно ожесточенные, выдвигались самые фантастические идеи – вплоть до того, чтобы сходу прорваться через границу.