Водяра - Таболов Артур - Страница 64

– Вильям Васильевич, нам не нужны предположения, – разъяснил министр. – Нам нужны доказательства, что водку изобрели и впервые начали делать русские. Доказательства, которые будут представлены в Международный арбитражный суд. Они должны быть всесторонне документированы и не вызывать ни малейших сомнений. Мы уверены, что вы с вашей эрудиций и знанием предмета сумеете справиться с этой задачей.

Похлебкин посмотрел на часы и встал.

– Я так и думал, что попусту потеряю время, – с досадой проговорил он. – Вы обратились не по адресу. Если вам нужны доказательства, что водку изобрели наши соотечественники, обратитесь к тем, кто умеет добывать подобные доказательства. Такие люди у нас есть. Ученики тех, кто сумел доказать, что радио изобрел Попов, а не Маркони, а паровоз Ползунов, а не Уайт. Но вряд ли эти доказательства сгодятся для Международного арбитража. Вранье хорошо для внутреннего потребления, на внешнем рынке оно не котируется.

– Вы не верите, что водка – исконно русский продукт? – несколько обескураженно спросил министр.

– Я всегда думал, что это так. Сейчас я этого не знаю. И подгонять решение под ответ – увольте.

– Я неточно выразился, – заторопился министр. – Мы ни в коем случае не хотим, чтобы вы фальсифицировали результаты. Помилуй бог, зачем? Да, мы понесем определенные убытки, если утратим право на бренд. Но это не причина, чтобы увеличивать количество вранья в наших отношений с внешним миром. Мы и так слишком много врем, не по делу и без пользы. Поверьте, это утомительно и унизительно. Честность – лучшая политика. Так говорили русские купцы. И они были правы. Сейчас как раз тот случай, когда нужна правда. Мы хотим ясности. Вопрос поставлен. Нужен четкий, научно обоснованный ответ. Поляки изобрели водку – значит, поляки. Русские – значит, русские.

– Хочется вам верить, – произнес Похлебкин с неприятной гримаской, свидетельствующей, что он ни одному слову министра не верит, но спорить не хочет, чтобы не затягивать разговор. – Уговорили. Я займусь проблемой. Она кажется мне интересной.

Проводив посетителя, министр почувствовал себя совершенно обессиленным, как после многочасового заседания коллегии. Вернувшись в комнату отдыха, набуровил полный фужер «Посольской» и выпил ее залпом, без закуски, как работяги пьют на троих. Да нет, не может такого быть, чтобы эту чистую, как слеза, водку придумали поляки. Кишка тонка. Только на Руси с ее трескучими морозами, с ее необъятными просторами и тысячеверстыми трактами, с широтой русской души мог возникнуть этот напиток, способный мертвого поставить на ноги. Россия без водки – это не Россия, а черт знает что. Не может такого быть. Нет, не может.

Похлебкин не давал о себе знать больше трех месяцев. Приставленный к нему референт сбился с ног, рыская по ведомственным архивам в поисках нужных ученому документов. Похлебкина интересовало все – от рецептуры медовухи и бражки, популярных в Великом Новгороде, до технологии современных винокуренных производств, от торговых связей Киевской Руси до технической оснащенности средневековой Франции и структуры экспорта Великобритании времен королевы Виктории. Сам ученый то безвылазно сидел в научном зале «ленинки», то на несколько дней запирался в своей квартире в Подольске.

Через три с половиной месяца он появился в Минвнешторге и выложил на стол министра увесистую рукопись, напечатанную на машинке с прыгающим шрифтом. Привыкший к тому, что деловые бумаги должны быть короткими, министр почуял неладное. Но вид у Похлебкина был довольный, как у человека, успешно сделавшего большую работу.

– Да это целый роман, – заметил министр, полистав рукопись, в которой было больше трехсот страниц. – Буду читать. А пока коротко. Не погорячились поляки со своим заявлением, что изобрели водку в 1540-м году?

– Они ошиблись примерно на пятьдесят лет.

– Значит, не в 1540-м году, а в 1590-м? – оживился министр. – Это на них похоже. Приврать они мастера.

– Вы неправильно меня поняли, – возразил ученый. – Водка у них появилась на полвека раньше – в 1505-м или 1510-м году.

– А на Руси? Когда она появилась на Руси?

– В период между 1431-м и 1448-м годами…

В 1982 году Международный арбитражный суд принял окончательное решение в тяжбе между Польшей и Советским Союзом за право на монопольное обладание бредом «водка». Все попытки поляков опровергнуть выводы, сделанные русским ученым Вильямом Похлебкиным в его фундаментальном исследовании, были признаны неосновательными. На международном рынке утвердился слоган: «Только водка из России есть настоящая русская водка».

Книга Похлебкина «История водки» в середине 80-х годов вышла в Англии и только после 1991-го года в России. К 2000-му году он был автором пятидесяти кулинарных книг, изданных на разных языках общим тиражом в сто миллионов экземпляров. А кроме того: книги о Сталине «Великий псевдоним», исследования «Внешняя политика Руси, России, СССР за 1000 лет», «Словаря международной символики и эмблематики», монографии «История внешней политики Норвегии». В 1993 году он стал лауреатом Международной премии Ланге Черетто, которая присуждалась интернациональным жюри специалистов из Англии, Франции, Германии и Италии за книги по культуре питания, правительство Финляндии наградило его медалью имени Урхо Кекконена.

Успех никак не повлиял на его образ жизни. Он по-прежнему жил бобылем в подольской «хрущовке» со старыми, местами отклеившимися обоями, с разбитым унитазом и кухонной плитой с отломанными ручками, а для включения газа пользовался лежащими наготове плоскогубцами. Не изменился и его характер, он стал еще нелюдимее, очень боялся грабителей, хотя в его квартире не было ничего ценного, кроме книг. И своими страхами накликал судьбу. В октябре 2000 года семидесятишестилетний ученый был убит в своей квартире неизвестными преступниками.

Убийц так и не нашли. Остались неизданными пятнадцать работ по скандинавистике, остались недописанными второй и третий тома «Внешней политики Руси, России, СССР за 1000 лет»…

В обширном творческом наследии ученого «История водки» занимает особое место. Значение этой работы увеличивалось по мере того, как на мировом рынке обострялась борьба за обладание раскрученными брендами – торговыми марками, гарантирующими массовый покупательский спрос. В эту борьбу постепенно втягивалась и Россия со своей «настоящей русской водкой». На внутреннем же рынке шла ожесточенная грызня всех со всеми. Государство обкладывало производителей водки все новыми и новыми акцизами, производители изобретали все более изощренные схемы ухода от налогов, для увеличения продаж своей водки воровали рецептуру, названия и даже этикетки более удачливых конкурентов, пользуясь неопределенностью законодательства. Единственное, в чем государство и владельцы ликероводочных заводов сходились – в борьбе против «паленой» водки, занимавшей больше половины алкогольного рынка России.

II

Полковник Михаил Юрьевич Панкратов уже забыл, когда последний раз ездил на метро. Ассоциация «Русалко», в которой он был заместителем председателя по безопасности, купила ему машину, новый «Фольсксваген-пассат», оплачивала кооперативный гараж. До гаража было четыре остановки на троллейбусе, но Панкратов в троллейбус садился редко, предпочитал ходить пешком. За эти двадцать минут он успевал обдумать все ожидающие его дела, выделить главные и спланировать день так, чтобы никуда не спешить и всюду успевать. Не любил он спешки, считал ее признаком неряшливости и к людям, которые вечно куда-то спешат и никуда, понятное дело, не успевают, относился с нескрываемым пренебрежением.

Таким был председатель «Русалко» Серенко, с которым у Панкратова сразу сложились неприязненные отношения. Пустой человек. Он словно бы боялся, что его заподозрят в несоответствии должности и потому постоянно создавал иллюзию бурной деятельности. В кабинете у него одновременно трезвонили телефоны, в приемной по полтора часа ожидали посетители с пустяковыми вопросами, которые можно решить за три минуты. Вечно у него были срочные совещания в Министерстве сельского хозяйства, в комитетах Госдумы, занимающихся алкогольным законодательством, в налоговой инспекции. Он напоминал Панкратову работающий на предельных оборотах двигатель без приводных ремней, связывающих его с жизнью, и потому работающий вхолостую. Но шуму и грому было много.