Вечная Любовь - Нагорнов Николай - Страница 3

А в ответ: "Еще спрашивает, интеллигент!", и еще чьи-то голоса и голоса, вроде бы разные, но столь похожие друг на друга своими скрежещущими интонациями, словно это говорили многие головы одного и того же огромного туловища...

Их было много. Очень много. Их перекошенные лица напоминали головы дракона, и было ясно: сколько ни отрубай у дракона эти головы, они будут вырастать снова и снова, и взамен одной отрубленной вырастут две, а взамен двух отрубленных вырастут три, а взамен трех отрубленных вырастут пять, и это будет длиться без конца. Бесконечные головы красного дракона с повязанными на шеях красными лоскутами, знаками принадлежности, словно клейма с именем хозяина на лицах римских рабов...

Как будто по невидимому знаку в мгновение ока они исчезли.

Надо было встать помятым, с разорванной рубашкой, испачканной кровью, тоже красной, и делать все выводы из происшедшего.

- Почему они так тебя, Андрей? Что ты им сделал? И как быть дальше? всплыл откуда-то чей-то очень знакомый растерянный голос. И лицо медленно проявлялось сквозь картины каких-то коридоров, квартир, дворов... Бабушка...

- "Что пользы, если Моцарт будет жив... Чтоб возбудив бескрылое желанье в нас, чадах праха, после улететь... "Зачем только ты меня учила этому, Бабушка... Я знаю, что делать. Я знаю... Я построю такую Супер-Стену, за которую не проникнуть никаким "чадам праха"...

Была музыка. Очень долгая музыка. И медленно строилась Стена.

- Я построю неземную обитель, летающий город-остров!

Плыли в пространстве аккорды старого баховского органа, и они словно отвердевали в воздухе, складываясь в Стену...

- Это будет Стена аристократов духа, братьев друг другу!

Уплывали строчки стихов и формул и тоже складывались в слои Стены...

- Это будет бессмертный храм Красоты, Истины, Благородства!

Появлялись портреты многих и многих, обладавших искусством строительства невидимых Стен, способных превращаться в лестницы:

Вивальди... Кант... Тургенев... Бах... Бунин... Моцарт... Лермонтов... Смоктуновский... Бодлер... Достоевский... Блок... Данте... Тютчев... Ньютон... Микеланджело... Платон... Аристотель... Шредингер... Нильс Бор... Лейбниц...

Одиннадцатилетний взволнованный человек исчезает. И опять откуда-то звучит мягкая музыка, что и в самом начале этого бесконечно повторяющегося сна. Надо открыть глаза, стряхнуть сон, просмотреть исписанные за ночь листы и вспомнить самого себя, и свое земное имя: Андрей Орлов.

Надо обязательно этого достигнуть. Обязательно. Чего-то большого, важного, очень нужного всем. Может быть, удастся открыть самое главное - способ примирения всех людей на Земле.

И пройдет много лет за роялем или режиссерским пультом в телецентре, или компьютером. И придет кто-то из вас. Или вы все. Как бы между прочим. А потом вы скажете: "Мы никогда не понимали Вас, Андрей Александрович"... И отвечу, что давно уже простил вас... и подарю что-нибудь свое с подписью от автора на память.

Вы уйдете и вернетесь в свою нудную, скучную жизнь...

Музыка меняется, и вдруг всплеском высвечивается в воздухе облик Прекрасной Незнакомки: профиль, тающий среди золотистых волос, зовет в невидимую страну, где пение птиц тает в вечернем тумане закатных лучей над садами, полными роз...

Что же здесь, на этих листах записано ночью?

Вновь услышал на рассвете я снежинок тихих стаю,

Вновь увидел на рассвете я снежинок белый звон.

Но твой взгляд уносит ветер, ты как призрак

улетаешь

И зачем виденья эти? Лишь фантом... Иллюзион...

А Прекрасная Незнакомка то появляется, то исчезает, словно парит в воздухе и зовет в тот почти видимый мир, которого нет на картах...

Кто это вдруг вошел и зажег свет? Этот яркий, режущий свет вдруг выбросил душу из многомерного мира в трехмерный и словно ударил ее с размаху о его твердое дно.

Пожилой человек в строгом темном костюме, как всегда, хмурый, мрачный и чем-то подавленный, отрывает лист календаря. Уже 22 февраля 1979. И снова надо вспомнить, кто же это... И откуда он вдруг появился после этого исчезнувшего мира роз и туманов...

Это мой старик. Мой земной отец.

Он смотрит на будильник и заводит. Будильник что есть силы звенит.

- Вставай, опоздаешь!

- Не опоздаю... Еще только пять минут восьмого...

- Значит, опять всю ночь читал свою беллетристику... Жизнь - война. И тот, кто опаздывает, лишается головы.

Головы... Бабушка когда-то рассказывала старинную историю про одного римского святого, которому отрубили голову, а он поднял свою голову в руку и поклонился ею своим палачам... Тебе, мой старик, представить такое, видимо, невозможно.

- Кто только будет победителем...

Надо высунуться из-под одеяла, открыть "дипломат" и отдать ему эту бумагу.

- Держи.

- Вижу. Наш договор. Значит, ты победил в областной? Где грамота?

- Ты своему сыну на слово не веришь?

- Верю. При наличии документа.

Как же все это скучно... Удивительно, что еще не догадались выдавать всем такие документы, где были бы перечислены и пронумерованы по порядку все атомы, из которых состоит человек, и официально описана на основании видеозаписи каждая секунда, прожитая человеком, и по отношению к ней выражено официальное мнение и суждение соответствующей инстанции...

- Будет. Сегодня на классном часе вручат.

- Тогда и станем говорить.

- Ладно. В 14.30 я у тебя в исполкоме, в 15.00 мы на базе.

- Какое место? - смотрит он в бумагу.

- Второе.

- Что ж ты так плохо? - снова смотрит в бумагу. - "Вега-стерео". Опять своих моцартов слушать... Но только попробуй опоздать хоть на 5 минут. Раньше за это таких разболтанных интеллигентов отправляли на перековку.

Да, можно себе представить по старым кинофильмам, что бы это было...

Уходит.

Плохой ли человек мой старик? Нет. Но... Можно быть и неплохим, а при этом... как будто отсутствовать в реальности. А жить словно в узком сером тоннеле, где нет ничего, кроме государственного плана, объемов производства и идеологии, что единственно верна, поскольку истинна, а также логически справедливо и обратное.

Теперь можно и встать, поставить сороковую соль-минорную Моцарта, хотя... Не лучше ли подождать до вечера?

- Он тебя опять расстроил? Сейчас, подожди.

Бабушка тихо заглядывает в дверь. Видимо, каждая интеллигентная женщина пятидесятых была чем-то похожа на актрису Элину Быстрицкую. И какое счастье, что хоть тебя никто ни во что не перековал... И тебе даже удалось каким-то чудом сохранить старые дореволюционные книги, фотографии на толстом картоне с позолоченными вензелями, фарфоровые сервизы фабрик Кузнецова и Гарднера, иконы в сверкающих окладах, диплом об окончании гимназии, венские стулья и даже фотографию царской семьи на фоне Медного Всадника в Санкт-Петербурге, аккуратно вырезанную из журнала "Нива".

И что-то подобное, несущее эти таинственные ароматы прежних эпох, бывает только в квартирах твоих старых коллег, твоих друзей и подруг... А больше нигде, никогда, ни у кого. И всегда бывало что-то неуловимое и непонятное в ваших разговорах друг с другом: словно вы лишь делаете вид, будто живете в настоящем времени и как-то с ним считаетесь, а все, кто принимает это нестоящее время за чистую монету, лишь очень наивные люди, которых и было принято называть "простыми" в те незапамятные времена...

И что-то в этом есть. Какая-то скрытая, до конца не понятная истина...

Оставляешь отглаженную рубашку и приносишь стакан с водой:

- Выпей. Это из храма. Тебе станет лучше.

- Может быть... Живая вода... Что-то в этом есть. Хотя научно доказано, что это лишь активные ионы серебра, как и тебе, фармацевту, это прекрасно известно, однако, между тем... Не так все тут просто... А вместо молитвы... вместо молитвы лучше Лермонтов:

По небу полуночи ангел летел,

И тихую песню он пел...

И звуков небес заменить не могли