Глаза ребёнка - Паттерсон Ричард Норт - Страница 145

Паже почувствовал пустоту.

— У доктора Харрис?

Мей кивнула. Хотела что-то добавить, потом, посмотрев на Паже пристальным понимающим взглядом, спросила:

— Передать ей, чтобы она пришла?

— Нет, меня здесь не будет.

Едва увидев Харрис, Терри поняла, что у той плохие новости.

— В чем дело? — спросила она. — По телефону мне показалось, что что-то случилось.

— Прошу вас, садитесь.

Тереза, сама не своя, заняла место напротив Денис.

— Я не хотела говорить об этом, — без предисловия начала Харрис. — Из-за суда. Мне жаль, но больше откладывать нельзя.

У Терри перехватило дыхание.

— Я вас слушаю, — с трудом выдавила она.

Психотерапевт подалась вперед и размеренно произнесла:

— Теперь я могу сказать наверняка, что Елена стала жертвой растлителя. В этом, очевидно, и коренится существо ее проблемы.

Терри почувствовала жгучую боль; на глаза навернулись слезы.

— Как вы узнали об этом?

— Отчасти благодаря игротерапии. Теперь мне понятна канва игры в брошенную девочку. На прошлой неделе я спросила у Елены, чего так боится кукла. Елена задрала кукле платье и стала поглаживать ей живот. Потом отвернулась от меня и начала гладить у нее между ног. — Харрис помолчала. — Она сказала, что это пугает куклу и вместе с тем иногда бывает приятно. Все это очень похоже на правду. Как будто Елена сама испытала это.

У Терезы комок застрял в горле. Она видела перед собой обращенное к стене лицо дочери, отказывающейся ответить, прикасался ли к ней Карло.

— Гладить — так назвала это Елена, — продолжала Харрис. — Иначе говоря, налицо случай растления. Зачастую все происходит именно так — растлитель поначалу якобы играет с жертвой, а потом незаметно пересекает границу. Примерно так, как Елена обращалась со своей куклой.

— Что-нибудь еще? — спросила Терри, к которой снова вернулся дар речи.

— Да, — уже решительнее проговорила Денис; казалось, она почувствовала, что с души ее свалился камень. — Все ее состояние — замкнутость, ложная зрелость, отсутствие интереса к сверстникам — симптоматично. Так же как и тот случай возле школы, о котором учительница рассказала вам и Рики. Поразительно другое: в играх Елены кукла всегда находится в состоянии опасности, она беспомощна — она словно олицетворяет утраченную веру, Елена как будто мучается оттого, что кто-то нарушил некое табу. К тому же я убеждена, что она испытывает чувство вины, поскольку, принимая участие в чем-то непозволительном и даже чудовищном, все же получала от этого удовольствие. Подобно тому, как получают удовольствие дети, впервые рассматривая себя.

Терри почувствовала приступ тошноты.

— Она призналась вам, как это произошло?

— Харрис покачала головой.

— Елена ничего не рассказывала мне. Но я совершенно уверена, что ее пытались растлить. И что, возможно, поэтому она чувствует себя виновной в смерти Рики: она считает себя плохой дочерью.

Если дети чувствуют это, то принимают на себя ответственность за все, чтобы ни случилось вокруг.

Тереза вдруг вспомнила слова Криса о том, что в глазах ребенка все происходящее вокруг касается его самого. Но теперь было поздно — и не к чему вспоминать, какой дурой оказалась она сама.

— Чем я могу помочь ей? — спросила женщина.

— Наберитесь терпения, — посоветовала Харрис. — Кто бы это ни был, я уверена, он предупредил Елену: если та кому-нибудь расскажет, случится нечто ужасное. Переживание собственного стыда мучительно для ребенка, так же мучительно, как сохранять что-то в тайне. В этом я вижу причину того, почему кукла отказывалась говорить с крокодилом.

— Она когда-нибудь расскажет вам? Или мне? Расскажет хотя бы, кто это был?

— Не знаю, — задумчиво произнесла Денис. — После того как она проделала это с куклой, я спросила, случалось ли с ней то же самое. Девочка отвернулась и больше не произнесла ни звука. Точно так же, как в тот раз, когда вы спросили у нее, дотрагивался ли до нее Карло.

Терри охватили отчаяние и гнев одновременно.

— Черт побери, она моя дочь. Неужели я ничего не могу сделать?

— Проводите с ней как можно больше времени. Прогресс уже в том, что посредством игры она обнаружила нам скрытую причину своей душевной травмы. Пройдет еще неделя — а может быть, и год, — прежде чем Елена будет в состоянии все рассказать вам или мне. — Взгляд Харрис выражал глубокое сопереживание. — Я понимаю, в последнее время вы только и делали, что ждали. Но больше мне нечего вам посоветовать.

Тереза молча встала. На мгновение перед ее мысленным взором предстала картина: Карло, держа за руку Елену, направляется с ней в парк. Единственное, чего она хотела сейчас, — увидеть дочь.

Она машинально попрощалась с Харрис и вышла.

— Всем встать! — объявил секретарь, и судья Лернер в последний раз занял свое место.

Он был мрачен. В зале в напряженном ожидании застыла журналистская братия; Виктор Салинас стоял, скрестив перед собой руки, и, казалось, лишь усилием воли заставлял себя ничем не выдать нетерпения. Кэролайн сидела рядом с Паже, затаив дыхание. Сам Крис чувствовал внутри странную пустоту; притихшие присяжные смотрели только на судью и, похоже, не замечали ничего вокруг.

«Они признали меня виновным», — пронеслось в сознании Паже.

Джозеф Дуарте молча поднялся; он был бледен и, казалось, стал меньше ростом.

— Я так понимаю, — обратился к нему Лернер, — вы приняли вердикт.

— Да, Ваша честь.

Лернер повернулся к Бейлифу, обязанности которого выполнял помощник шерифа в форме, широкоплечий мужчина с роскошными усами.

— Прошу вас собрать у присяжных бюллетени голосования.

Дуарте протянул тому четыре листка бумаги, подписанные им как старостой бюллетени. По одному на каждый пункт обвинения — предумышленное убийство без смягчающих вину обстоятельств, такое же убийство, но со смягчающими вину обстоятельствами, простое убийство по внезапно возникшему умыслу и, наконец, непредумышленное убийство. Бейлиф чинно проследовал через зал и протянул бюллетени судье Лернеру. Мертвую тишину зала нарушал лишь звук его шагов по деревянному полу.

Лернер один за другим просмотрел все четыре бумаги. Читая первый, он удивленно вскинул брови и уже не опускал их. Затем отдал бюллетени секретарю, невзрачному круглолицему ирландцу, на которого до сих пор Паже не обращал ни малейшего внимания. Теперь в руках у него была судьба Криса.

Лернер вновь обратился к присяжным:

— Уважаемые члены суда присяжных. Сейчас секретарь огласит вердикт по каждому из четырех пунктов обвинения. После этого я опрошу каждого из вас на предмет — признаете ли вы, что это ваше подлинное, принятое в трезвом уме и здравой памяти, решение.

Дуарте понимающе кивнул. Паже увидел, как Луиза Марин за плечом у старосты вскинула голову. Мариан Селлер дотронулась до ее ладони.

Паже отвернулся. Перед его глазами промелькнули лица свидетелей — Терри и Карло, Чарлз Монк и Джек Слокам, Элизабет Шелтон и Джорджина Келлер, Анна Велес.

Секретарь начал оглашать приговор:

— Суд первой инстанции города и округа Сан-Франциско рассмотрел дело номер девяносто три-дробь пятьдесят семь ноль один «Народ Калифорнии против Кристофера Кеньона Паже», и по первому пункту обвинения: предумышленное убийство первой степени без смягчающих вину обстоятельств, — мы, суд присяжных, признали ответчика, Кристофера Паже…

Кэролайн невольно закрыла глаза. Пауза показалась ей вечностью.

— …невиновным.

В зале раздались недоуменные возгласы. Паже, точно оцепенев, приготовился выслушать приговор по второму пункту обвинения. Голос секретаря доносился точно откуда-то издалека:

— По второму пункту обвинения: предумышленное убийство второй степени со смягчающими вину обстоятельствами, — мы, суд присяжных, признали ответчика, Кристофера Паже, невиновным.

Кэролайн откинула голову назад, а на губах ее впервые в этот день мелькнула улыбка.