Предназначение (СИ) - Ярославцев Николай - Страница 116

Постоял, задумчиво глядя на внушительную горку. И посветлел лицом, до чего то додумавшись.

-Я родник почищу, Влада, а ты спрячь все это в мешок.  Знаю, где укрыть и кому беречь.

И пропал за деревьями.

Влада раздумывала не долго. Вытряхнула из мешка остатки их запасов пищи и принялась чисто по – женски перекладывать в него все, что вынес из жилаща Радогор. Сначала на самое дно легли дощечки, нанизанные на сыромятные ремешки. Укладывала их бережно, боясь уронить или стукнуть невзначай. Не утерпела и прильнула к одной взглядом, и даже, провела осторожно рукой по испещренной не понятными загогулинами, поверхности. На миг показалось, что доощечка наполнилась теплом, а черточки зажглись призрачным светом. Испугалась и прикрыла их последней дощечкой. И сразу же выложила сверху глинянные плитки, прежде осмотрев каждую. Гладкие, с ровно обрезанными краями, и обожженные до каменной твердости. Вся поверхность плитки была изрезана еще более не понятными значками.  Потом так же бережно и внимательно перебрала свитки. Были они из тонкой, хорошо выделанной кожи или из распаренной и выглаженной, а теперь ссохшейся и ломкой,  бересты. И из совсем неведомого материала. Серовато – белые листы шелестели в ее руках и сами скатывались в трубки. И шелест их показался похожим на тихий загадочный шепот. Замерла, вслушиваясь, но так и не сумела разобрать не единого словечка. И только чувствовала, как плывет в неизведанные дали ее сознание, проносится над лесом, над полем со стадами скота и конскими табунами и уносится в поднебесье. А доски со стуком раскрываются сами и уж не светятся, полыхают резы огнем. И мозг, тело наполняются такой легкостью, от которой делается так весело, что хочется смеяться.     

    И засмеялась бы, если бы не появилась мерзкая харя с пронзительными  глазами и ощеренной клыкастой пастью. Заступила ей дорогу,  жилистая шерстистая лапа потянулась к ней.  Длинные, хищно изогнутые когти чиркнули по подкольчужнику с такой силой,  что сорвалась и повалилась вниз. Дико закричала, с ужасом видя, как летит неумолимо навстречу, ощетинившись вершинами деревьев, земля. Провалилась между ними и покатилась, колотясь телом о тугие сучья, и хлесткие, безжалостные ветки. Закрыла глаза руками, чтобы не видеть смерти. Но удара не случилось. Провалилась в бездонный колодец и потерялась в вязкой, как болотная тягучая хлябь, тьме. Закричала от ужаса, но голос утонул, увяз во тьме.  Забилась, задергалась, пытаясь нащупать ногами опору. Но уже не она во тьму проваливалась, а тьма обрушивалась  и давила, мяла и ломала ее, как грязный платок. А из тьмы глядели на нее холодные, желтые  и немигающие глаза на жуткой зверинной харе.  И уж не приглушенный неясный шепот, злорадный смех , дикий хохот наполняют ее  душу смертельным холодом.

И лапы…

Вот он, сон, который когда то по глупости заспала!

И закричала, захлебываясь в болотной жиже.

-Нет!

Уже не лапы, нежные, заботливые руки тянутся к ней из черноты. И встревоженный голос Радогора пробился сквозь зверинный рев. Открыла глаза и упала на его руки.

-Радо! Это так страшно! – Всхлипнула и вдавилась лицом в его грудь.

-Что, что здесь случилось?

Он чуть не силой оторвал ее от себя и сжал голову в ладонях, стараясь заглянуть в глаза. 

  -Я не знаю, Радо. – Страх начал медленно отступать, как только она оказалась в его руках. Но голос все еще срывался. А в руке все еще был зажат свиток. – Я уж докладывала последнее из того, что ты принес, в мешок, когда мне показалось, что они мне начали что – тоговорить. А потом я куда – то полетела и провалилась в черную дыру. Такую черную и страшную, что сразу ноги от страха отнялись. И еще я увидела того зверя, но не всего, а только морду с желтыми глазищами. И закричала. А он тянется и тянется ко мне своими лапами. И лапы длинные, длинные и ни как не кончатся. И с когтями. А когти больше, чем у нашего Ягодки.

Радогор помрачнел еще больше. Серые глаза утонули в черных полукружьях и брови сошлись на переносице. Осторожно высвободил из ее руки свиток и бережно, чтобы не повредить, раскатал его.

-Этот свиток с тобой говорил, Ладушка? – Спросил он и торопливо пробежал взглялом по чертам.

Влада виновато пожала плечами.

-Я не знаю, Радо. – Ответила она, с опаской глядя на свиток. – Мне казалось, что и резы на досках зажглись, и на глиняных плитках тоже, когда я их прятала в мешок. И говорили они совсем не грозно.Я только разобрать не могла, о чем… А потом сразу понесло меня…

Радогор выпустил из руки край свитка и он сам  свернулся в трубку.

-Хотел бы я знать. – Пробормотал он. – Что думали они тебе показать, не вмешайся этот зверь.

-Когда летела, совсем не страшно было. А наоборот, так весело, что смеяться хотелось. А потом сразу черный колодец. Будто в дрягву с головой окунулась. И глаза… Злые. Ненавидящие. Хорошо бы во сне…

-И во сне мало хорошего. – Задумчиво произнес Радогор.

-Колдуна Упыря нет, а кроме него, я больше ни кого не знаю кому и когда насолить успела.

Снова прижалась к плечу Радогора.

-Мы не останемся здесь, правда, Радо? – Заглянула она в его глаза. - Не спокойно мне здесь. На душе тяжело. И будто бы смотрит кто – то на нас. Плохо смотрит.

Успокаивая, как ребенка, погладил по плечу.

-Не останемся. Здесь и для меня все чужим стало.

Бережно, боясь обидеть,  отстранил ее и внимательным взглядом обвел кромку леса вокруг их жилья.

-Дедко Леший, слышишь ли ты меня? – Не громко, но внятно сказал он. – Откликнись на зов последнего из Бэрьего рода.

-Не услышит. Громче звать надо. – Не очень уверенно шепнула ему Влада. И хотя не было в ней уже прежнего страха, но все же не замедлила укрыться за его спиной.

-Услышит. – Уверенно ответил Радогор.  И громче добавил. – Я же слышу, как он топчется  с ноги на ногу. Раздумывает, зачем бы понадобился мне.

-Я и без дум знаю. – Услышали они скрипучий гулкий голос. – Просить будешь.

В десятке или двух шагах от них зашевелилась сухая коряжина. Застонала, выворачивая из земли корни, а в кроне появились усталые, в густых морщинах, мудрые глаза.

-Говори, отроче. – Леший медленно двинулся к ним, с трудом передвигая ноги. Помню Врана – кудесника, и тебя помню. Худого ни лесу, ни мне не делали. И древо – прародителя чтили.

-Тебе отдаю, дедко леший, городище бэрьего  рода. И все другие, в которых поселелился народ, не славящий дуба – отца. И не только как  хранителю леса, как родичу дальнему вверяю наши родовые земли. Сделай так, чтобы к утру зашумел на их месте не проходмый лес,  да такой, чтобы не один не выбрался.

Леший, обдумывая слова Радогора, пристально смотрел на них сверху вниз, стараясь заглянуть в глаза. Радогор тоже молчал, не торопя лешего с ответом. Но мысли в голове лешего тянулись медленно, подолгу застревая в твердых, как кора, извилинах и он, чтобы поторопить его, добавил.

-Этим людям не нужны леса. Не им, не их скоту. Скоро не топоры зазвенят здесь, палы заполыхают, расчищая место для пастбищ. А ты где жить будешь, дедко? Куда на старости от родных мест пойдешь? И сумеешь ли убежать?

Леший помрачнел и задумался еще глубже. Пыхтел и сопел от услия, изредка бросая косые взгляды из – под нависших бровей то на Радогора, то на Владу. Сухие ветки на голове трещали от напряжения.

-Тебе известно, отроче, что наш народ не любит кровопролития? – Наконец, хмуро спросил он, с явной непри - язнью глядя на него. – Мы живем своей жизнью и давно не вмешиваемся в дела людей.

-А я разве сказал хоть одно слово о крови? – Изумился Радогор и повернулся к Владе. – Ты слышала, княжна, чтобы я потребовал крови?

Влада помедлила,словно восстанавливая в памяти  его слова, и замотала головой. Но Радогору и этого было довольно.

-Только и сказал, что здесь заполыхают палы. Твой лес, тебе и думать, дедко леший. Прогонишь их отсюда, сядут в другом месте. Не о себе, не о своей выгоде пекусь, о тебе думаю.  Ухожу я… Лес большой, за всем один не уследишь.  Я сказал. а тебе решать.