Тьма сгущается - Тертлдав Гарри Норман - Страница 157

— Вот что я сделал бы с любым рыжиком, тем более с придурочным братцем короля Мезенцио, кто взгромоздит седалище на трон приличной каунианской державы!

— Я ему тоже в любви не признавался, — ответил Талсу. — Кому он нужен? Но если бы король Доналиту не сбежал в Лагоаш, когда рыжики прорвали фронт, альгарвеец не звался бы теперь нашим королем. По мне, отец, от Доналиту проку было не больше, чем от нашего дворянства.

— Это тебе альгарвейцы нашептали, — отрезал отец. — От короля и не должно быть проку, король сам себе прок. Король стоит за державу, иначе какой же он король? А как может альгарвейский королек за каунианскую державу стоять? Это же против всякой натуры, вот оно как!

На это у Талсу не нашлось что ответить. Судя по тому, что знал юноша о чародействе, — а знал он немного — отец был прав. Но Траку, поминая елгаванское дворянство, думал о попусту растраченных деньгах. До войны Талсу относился к высшему классу так же. Сейчас, вспоминая о графьях да герцогах, он думал о более дорогом товаре — попусту растраченных жизнях.

— Потом поговорим, — промолвил он, выходя из лавки. — Утром мама просила купить немного оливкового масла и чеснока, а я так и не собрался.

— Тогда иди. — Траку с охотой оставил пустой спор. — И поторопись, если не хочешь остаться без ужина.

Улыбнувшись — хотя отец вовсе не шутил, — юноша направился в бакалейную лавку. Погода стояла теплая. В Скрунде зимы редко бывали холодными, а уж пляжи северной Елгавы, обращенные через Гареляйский океан к берегам экваториальной Шяулии, и вовсе не знали морозов. В более счастливые времена пляжи эти полнились отдыхающими, что спасались от южных морозов.

Лавка бакалейщика находилась близ городского рынка. Как всегда, Талсу оглядел площадь в надежде углядеть что-нибудь любопытное, но ничего не увидал, зато вздрогнул от изумления. Глупость, конечно: альгарвейцы снесли триумфальную арку времен Каунианской империи несколько месяцев тому назад. Но Талсу до сих пор не привык, что ее больше нет.

В бакалею Талсу обожал ходить — надеялся застать в лавке прелестную дочку хозяина. Когда он вошел, Гайлиса улыбнулась ему из-за прилавка.

— Привет, Талсу, — сказала она. — За чем сегодня пожаловал?

— Кувшин оливкового масла, второй отжим, и немного чеснока, — пробормотал юноша.

— Чеснока сколько хочешь, — ответила Гайлиса, — а вот масло второго отжима у нас кончилось. Возьмешь деревянное или девственного отжима? — И, прежде чем Талсу успел открыть рот, девушка предупреждающе подняла руку: — И если ты сейчас отпустишь шуточку на эту тему, точно альгарвеец, я расколочу кувшин о твою башку. Ты меня понял?!

— Я разве что-то сказал? — возмутился Талсу так искренне, словно старая шутка никогда ему не вспоминалась. Дочка бакалейщика фыркнула недоверчиво. — Возьму что получше с твоего позволения.

— Ну ладно, раз ты так мило выкрутился… — Гайлиса сняла с полки глиняный кувшинчик и поставила на прилавок. — Чеснока сам наберешь или я?

— Выбери ты, — попросил Талсу, — у тебя лучше получится.

— Знаю, — отозвалась Гайлиса. — Мне интересно было — ты это понимаешь?

Она выдернула из связки изряднух размеров головку и вручила юноше, промолвив что-то на старокаунианском. Талсу не так долго ходил в школу, чтобы научиться древнему наречию, а современный елгаванский слишком далеко отошел от своего предка, чтобы юноша мог догадаться о значении слов.

— Что ты сказала? — пришлось спросить ему.

— Смердящая роза, — перевела Гайлиса. — Не знаю, почему во времена империи так называли чеснок — на розу вовсе не похож, — но так было.

— Он и не смердит вовсе, — возмутился Талсу. — Не знаю, кому бы чеснок не нравился. Силы горние, его даже рыжики едят!

— Рыжики все едят, — отозвалась Гайлиса, вздернув губку. — Отца совсем объели, а платят только полцены. И не пожалуешься — вовсе платить перестанут, а просто заберут. Они же оккупационные власти, что хотят, то воротят.

— Моему отцу они всегда платят. Пока платят, — заметил Талсу. — Не знаю, что он станет делать, если они платить перестанут: только на них и держимся.

— Воры они, — холодно промолвила Гайлиса. — Воры хуже наших благородных, и проку с них меньше. Не думала, что когда-нибудь скажу такое… но это правда.

— Ага. — Талсу кивнул. — Они бы много друзей могли завести, если бы поприжали дворян и сами не слишком бесчинствовали, но это ниже их достоинства. Король Майнардо! Словно альгарвеец может быть у нас королем!

— Мы проиграли войну. Это значит, что они могут творить у нас что хотят, — отозвалась Гайлиса. — Они нас побили… и будут бить, пока сил хватит.

Талсу расплатился за масло и чеснок и выбежал из лавки. В голосе девушки ему послышались отцовские интонации — словно она винила его за поражение. Может, всего лишь показалось… но ведь показалось же! «Если бы я командовал армией…» — подумал Талсу и рассмеялся про себя. Если бы он встал во главе армии, Елгава все равно проиграла бы войну. Сын портного не разбирался в военном деле. А вот сыновья придворных — должны были.

Заглянув по дороге в таверну, он купил стакан красного вина, сдобренного апельсиновым соком. Вино было дешевое, кислое и терпкое, но все же лучше, чем жиденькое безвкусное пиво, какое наливали к завтраку на полевых кухнях. Должно быть, поставщики прикарманили половину казенных денег. Так и складывались состояния во время войны.

На выходе из таверны Талсу едва не столкнулся с парой альгарвейских солдат: если бы не отскочил вовремя, они бы сбили его с ног. Очень хотелось набить наглецам морды, но Талсу не осмелился. Двое на одного — не самая честная драка, и даже если ему удалось бы одержать верх, весь гарнизон Скрунды бросился бы по его следу.

Мысленно честя на все корки и альгарвейцев, и себя, Талсу двинулся домой. Отец уже прострочил швы на одной из половинок офицерского мундира и сейчас бормотал заклятие, которое позволит закончить работу. Применять закон подобия впрямую чары не позволяли: левая половина мундира отражает правую, точно зеркало. Талсу не хотел бы самолично накладывать такие чары: таланта у него не хватало. Но отец его славился как лучший портной не только Скрунды, но и соседних городков — не только благодаря умению обращаться с иголкой и ниткой, но и оттого, что заклятия позволяли ему прикладывать меньше труда.