Покрышкин - Тимофеев Алексей Викторович - Страница 133

Покрышкин не был избран в высший орган государственной власти, где неизменно находился все послевоенное время. Оглядываясь назад, очевидно, что это оставшееся незамеченным событие стало одним из признаков заката СССР.

Несменяемый политвождь армии и флота А. А. Епишев умер на своем посту в сентябре 1985-го, на два месяца раньше А. И. Покрышкина. Их могилы на одной аллее Новодевичьего кладбища.

...П. М. Дунаев написал неожиданную для читателя статью «Я сын страданья» о Михаиле Юрьевиче Лермонтове (Слово. 1999. № 6), о том, какое место занимало творчество гениального поэта в жизни трех военачальников — адмирала флота В. А. Касатонова, генерала армии И. И. Гусаковского и А. И. Покрышкина. И это воспоминание о, казалось бы, частном моменте, о посторонних для военных разговорах позволяет вдруг отчетливо увидеть Александра Ивановича в последние его, полные тайной боли дни...

В кабинете младшего товарища по фронту, полковника Дунаева, «лермонтоведы», как называл их закоперщик этих собраний адмирал Касатонов, видимо, чувствовали себя свободней. Наготове были полное собрание сочинений Лермонтова, подборки книг о нем. Горячий спор шел о нюансах того или иного произведения, о жизни поэта, обстоятельствах дуэли...

Владимир Афанасьевич Касатонов — Герой Советского Союза, подводник, руководил освоением нового поколения атомных кораблей, участник походов в Арктику, к Северному полюсу, командовал Северным, Балтийским и Черноморским флотами, был начальником штаба Тихоокеанского флота. Из лермонтовских стихов адмирал особенно любил «Парус», написанный в Петергофе на берегу Финского залива, ведь Касатонов здесь родился и вырос. Владимир Афанасьевич цитировал стихотворения «Дума», «Пророк», менее известное «1831-го июня 11 дня»:

Иосиф Ираклиевич Гусаковский — дважды Герой Советского Союза, танкист, прошедший войну от Смоленщины и Москвы 1941 года до Зееловских высот у Берлина, где был тяжело ранен. Он был очень скромен, как и все герои-белорусы, которые не стремятся быть заметными, чьи фамилии нередко принимают за русские или украинские. Небесталанный художник-любитель, писавший в часы отдыха тонкие пейзажи, Гусаковский говорил о даре Лермонтова-живописца. Взгляд из космоса подтвердил лермонтовское видение: «Спит земля в сиянье голубом...»

Увы, ни Касатонов, ни Гусаковский не оставили мемуаров. Незаслуженно тихо звучат сейчас их некогда громкие имена...

Они у меня перед глазами... Порывистый, взрывной по характеру адмирал, который все делал быстро, у него и в 75-летнем возрасте не хватало терпения ждать лифт, едва ли не бегом он поднимался на шестой этаж. Гусаковский — среднего роста, очень крепко сбитый, мускулистый генерал — настоящий танкист.

Иногда к беседе о Лермонтове присоединялся всеми уважаемый Петр Николаевич Лащенко — Герой Советского Союза, генерал армии. Высокий, мощный человек. Помню, как-то я у него спросил — почему в боях за Львов он, тогда комдив, разместил свой КП в глубине так называемого Колтовского коридора. Лащенко ответил: если командир впереди, то что же остается делать солдатам — только идти за ним... Из сочинений Лермонтова генерал предпочитал прозу, «Героя нашего времени». Сокрушался — такой умный офицер Печорин, а ничего толкового не сделал...

Покрышкин был нетороплив в движениях, я, бы сказал, величав. «Когда мне было тошно, — вспоминал Александр Иванович свои злоключения 1942 года, — я открывал томик стихов Лермонтова и читал его стихи о Кавказе, такие, как «Валерик», «Завещание» («Наедине с тобою, брат»), «Сон» («В полдневный жар в долине Дагестана»). С Кавказом связаны многие поэмы Михаила Юрьевича, назову лишь несколько моих любимых: «Мцыри», «Беглец», «Аул Бастунджи», «Измаил-бей» («Приветствую тебя, Кавказ седой!»). Поэт посвятил львиную долю своих страниц Кавказу, который так много значил для его творчества, боевой деятельности. Да и для моей тоже...»

Как свидетельство гениальности поэта Александр Иванович приводил строки ритмической прозы М. Ю. Лермонтова:

«Маршал и Лермонтов, — передает высокий настрой тех давних встреч на Фрунзенской набережной П. М. Дунаев, — как мне казалось, были связаны какими-то могучими силами...

В поэме «Беглец» горца, забывшего «свой долг и стыд», мать проклинает: «Ты раб и трус — и мне не сын!..»

Гаруну, бежавшему в страхе с поля боя, Александр Ивнович противопоставлял «Мцыри»:

Для юноши пламенная страсть — быть там, где «чудный мир тревог и битв... где люди вольны как орлы...».

Гордясь победой над барсом, юноша воздает должное своему врагу:

Должно быть, те, кто побывал под огнем на переднем крае, как сам поэт и все участники тех «лермонтовских чтений», видят красоту этого мира гораздо более ярко. Им доступно восприятие, обостренное риском и близостью смерти...

Любимым у Александра Ивановича было стихотворение «Кинжал». Он читал его наизусть, встав во весь рост, обозначая ритм стиха движением руки:

«При трепетном огне» поэзии зримо проступают знаки судьбы Покрышкина. Боевой самолет — этот кинжал XX века из заокеанской стали, могучее оружие мстителя. Лилейная рука... Жемчужина страданья...

И прощальный завет русского героя, в котором главное — твердость характера, воинская честь, служение Родине.