Пришествие Короля - Толстой Николай - Страница 133

Все это время над священным местом висел низкий туман, и грохот бубнов колдунов становился все громче и громче. Показалось Хеорренде, что в этом грохоте слышит он крики зверей и птиц лесных и горных, человеческие голоса, говорящие на неведомых даже ему языках, а уж он-то постранствовал больше прочих людей. С каждым мгновением этот бешеный грохот все ширился, пока не охватил весь воздух вокруг, сами глубоко укоренившиеся горы, не начал дрожать единым хором вместе с припавшими к земле нойди и бьющимся сердцем освежеванного оленя, лежавшим перед ними.

Поэт почувствовал, что это биение охватывает и его тело. Грохот заполнил его слух, странная речь бубнов затопила его разум. Слышались ему в этом лае, рычании, жужжании речи, которые он вроде бы наполовину понимал. Его спутники распустили свои пояса и шнурки на башмаках. Он сделал то же самое. Они кивали, раскачивались, бились в корчах, будучи под властью чар бесконечного грохота бубна, глаза их стекленели, и на губах выступала пена. Они жевали ольховую кору, и сок стекал по их смерзшимся бородам струйками крови.

Хеорренда раскачивался, как береза под порывами морского ветра, голова его беспомощно повисла, и тут он увидел, что посреди толпы стоит мать короля-коротышки. Лоухи звали ее, и в образе дикой кошки возникла она пред ним из тумана. Шерсть на ее загривке стояла дыбом, глаза ее дико сверкали и уши стояли торчком. На кончике каждой шерстинки, каждого уса была капелька крови. Страшная личина то исчезала, то появлялась перед ним из серого тумана, клубившегося вокруг священного холма, и вот тут-то он ощутил великий страх. Взгляд Лоухи был жестоким и насмешливым, и многостранствующий скоп показался сам себе всего лишь мышкой в ее кривых когтях.

Хеорренда закрыл глаза, но дикий крик через мгновение заставил его поднять испуганные веки. Теперь его спутники колотили в бубны так яростно и быстро, что все слилось в один нескончаемый вопль исступления и муки. Лица их, осунувшиеся, обескровленные, лишенные мужественности, озарял странный свет. Они уже не склонялись над своими грохочущими бубнами, они подняли лица в слепом восхищении к окровавленному столбу, что все выше вонзался в нависшее над ним плотное облако.

Наконец Хеорренде показалось, что он начал понимать что-то в этом грохоте и вое, стоявшем вокруг. Нойди звали. Они взывали к богу столба, к Биег-Олмаю[173], повелителю бешеных ветров, что всю зиму носятся над пустынными снежными равнинами Похьянмоа. Это он насылает бураны, что, клубясь, спускаются с гор, сгоняет по каменистым осыпям лавины величиной с холм. Своей лопатой держит он ветра в пещере до времени, а затем берет он свою дубину и гонит их куда надо.

Биег-Олмай хрипло гогочет над холмом и озером, погоняя бури над морским берегом, что вмиг переворачивают хрупкие суденышки охотников на моржей. Швыряет он снегом в лицо погонщикам оленей, когда на закате мчатся они домой. Острыми, как кремневые стрелы, градинами хлещет он по озерам, и лесам, и болотам. Он завывает в лесу, валя высокие деревья, и мучительный грохот их падения, когда раскалываются их стволы, эхом раскатывается по снежным полям, над холодными утесами и катится по голубым ледяным рекам. Веч Похьянмоа стонет и дрожит от ветра Биег-Олмая, который погоняет он своей дубинкой, так что сама пустыня все время воет от боли.

В скалистых чертогах Хуодно живут ветры земные, в месте жалком и больном. Но если кровавое жертвоприношение будет по нраву Биег-Олмаю, то тогда он смягчится. Если грохот бубнов привлечет его сердце и он снизойдет к мольбам жарких людишек, дрожащих в своих шатрах из шкур, то тогда он, может быть, в милости своей загонит ветра своей лопатой назад, в пещеру, и вышлет ласковые ветерки, что снова пригонят оленей в долины.

Несмотря на сгущающийся туман, в ту ночь ветер над священным холмом был холоден как лед, и нойди колотили в бубны и кричали, как волки и орлы, высылая в небеса духов-птиц, духов-оленей, духов-рыб, чтобы смогли они призвать нойда-гадз вселиться в тела нойди, чтобы сказали они те слова, которые может пожелать услышать Биег-Олмай на своей горной вершине.

— Отложи дубинку и возьми лопату, Биег-Олмай! Запри свои могучие ветра, Биег-Олмай, — мы принесли кровь твоему идолу, и много живой крови дадим мы тебе! — грохотали, причитали бубны среди снежной пустыни. Единым голосом нойди умоляли Биег-Олмая, вместе приговаривая:

Но насмешливо визжал над ними хохот Биег-Олмая — не так успокаивают зиму! Ветер выл вокруг горы, ураган хлестал замерзшую землю. Камни дико свистели, скалы глухо грохотали. Вздрагивали замерзшие реки, дрожали озера, тряслась медная гора. Земля слетала с камней, камни с осыпей, шевелился мир поверх черного подземною океана — вся вселенная головокружительно содрогалась Затуманился взор море-странника, потемнела перед его глазами снежная вершина холма. Стало темно, как в те времена, когда Варальден-Олмай[174] еще не повесил солнце на своей золотой березе, а луну — на серебряной сосне, когда люди еще ползали в сырой яме, не ведая солнца, не ведая луны, на ощупь ища твердую землю, ощупывая болота пальцами.

Но прошло мгновение — и облако рассеялось, и скоп увидел, что пойди выхватили свои острые ножи, полосуя свои лица, так что кровь потекла по их щекам, смешиваясь с пеной, выступавшей из их раскрытых ртов. В грохочущем мраке Хеорренда окинул все вокруг себя туманным взглядом, глянул на скрежещущие зубы и окровавленные лица обезумевших нойди. Он не знал, почему он здесь, он не помнил, зачем он приплыл сюда. Колдуны со склона, турьялайнен, вонзили в него зазубренные стрелы забвенья, и нелегко вынуть их из тела. Но от содрогания земли, вызванного Биег-Олмаем, они выпали, упали на промерзшую землю, вонзились в лед. Задрожала мыслесокровищница Хеорренды, и из-под приоткрытой крышки хлынула память.

Столп земной на возвышении, столп, что соединял скованную льдом землю и набухшее облаками небо, раскачивался и дрожал. Великан, что был заточен в окованной железом кузне под корнями священного холма, рвался из опутывающих его цепей, жаждая разломать засовы, что удерживали его. Его нужно было остановить, он должен быть заперт в скале, поскольку если он вырвется, то он прибьет кольцо к небу, а к нему прикрепит цепь, обрушит небо на землю, землю перевернет, смешает небо с землей в одном водовороте. Горячий яд вечно капает на него, и потому изо всех сил старается он ослабить путы, развязать узлы, разрушить руны уз, что охраняют Срединный Мир и не дают ему разрушиться от силы его содроганий.

И от кровавого столба расходились по всему миру землетрясения. Повсюду вокруг были кровавые лезвия, кромсающие мертвые лица, разинутые рты, выкрикивавшие заклятья. И глядя на хищные ножи и открытые раны, медленно припоминал Хеорренда откуда-то издали возникавшую в его сознании давно забытую песнь о гуннах, которую перенял он от скопа из их народа, что жил у свевов. Разве не о таких же воплях и ранах и ледяном степном ветре рассказывала песнь о гуннской страве[175]? Качалась мировая опора, ибо было время Муспилли, как в те времена, когда Покоритель Мира поднял бешеный вихрь, который поверг всю землю.

Когда Этла умер, его народ оплакал его вокруг шелкового шатра, в котором лежало его тело, вспарывая себе щеки по обычаю гуннов. И среди воплей нойди, среди воя бури и стонов мирового древа возвысил свой голос Хеорренда и громко запел о страве Этлы: