Пришествие Короля - Толстой Николай - Страница 81

Я увидел, что час мой настал — или мне действительно придется погрузиться в Реку Смерти. Но я был уверен в том, что на Острове Могущества, носящем мое имя, лежит тот же тингед, что и на мне, и в тот же час гигантская волна, синегрудый вал потопа, несущий конец всему, прокатится одним порывом через Острова Иверддон и Придайн. Впервые подумав об этом, я увидел взором того глаза, который Ястреб Гвалеса вырвал из моей глазницы, что должен немедленно прибегнуть к тем чарам, которыми еще мог воспользоваться.

Каким-то образом я умудрился тихо запеть — о, как же тихо! И пока я пел, Дух Оленя раскачивался в такт песне, не выпуская меня из своей жестокой хватки. Я пел о седобородом лесном человеке в шапке из еловых ветвей и одежде из лишайника. Мои слова рассказывали о том, как идет он по лесам, среди мерцающе-серых осин, темно-зеленых сосен, смеющихся золотых буков. Проходит он под ними и рассыпает из своей кожаной сумы первоцветы, бледные, как полная луна, желтые, как полуденное солнце, одуванчики, голубые, как летнее небо, колокольчики. Теплые ветра покачивают деревья и цветы, когда проходит он мимо, голубой туман диких краев сдобрен острым запахом сосны и меда. Он срывает прутик, пробует его пальцем, призывает диких тварей из болот, зарослей и лугов и ведет их в дикие края.

Злобная хватка демона не ослабела, хотя он вскинул вверх свою огромную рогатую голову и принюхался. Теперь он присел ниже, его чудовищные гениталии повисли, он поджал хвост. Затем я рассказал о том, как старик ведет оленье стадо лесной тропой, как посохом своим убирает он с их пути гнилые стволы упавших деревьев, указывает мосты через ручьи и броды через реки. На каждом дереве поют птицы, рыбы сверкают серебром под мелкими волнами. Рогатое воинство осторожно ступает по камням речного порога через пенистый поток, покуда под водительством старика не достигают они своих любимых луговых пастбищ, где срывают нежные ростки вереска и обгрызают вкусные лишайники на покрытых заклятыми узорами камнях. На черный пруд рядом с их мирным пастбищем опускается стая лебедей, взмахивая крыльями и чертя долгий след по гладкой поверхности воды.

Мой враг застонал и задрожал, цепляясь за меня, как утопающий моряк за обломок мачты. Я ощутил в нем не столько желание одолеть меня в схватке, сколько отчаянную попытку удержать навечно в своих молчаливых залах, удержать в заточении более крепком, чем то, которое познал Артур в Каэр Оэт и Аноэт или под Камнем Эхимайнт. Дух Оленя упал на колени, придавленный тяжестью внутренней борьбы, но его бычья морда с оленьими рогами по-прежнему возвышалась надо мной. В его совиных глазах, полных гордыни и мощи, я уловил неожиданный проблеск боли.

Как человек, он пытался стоять прямо, гордо поднять свои рога к сводчатому потолку, а как зверь, стремился он твердо встать копытами на пол своего святилища. Я видел, что его разрывает между небом и землей. От этой борьбы меня метало то вверх, то вниз, и эта внутренняя битва причиняла ему невообразимые страдания. Он, как мне казалось, боролся сам с собой, и борьба этих двух натур представляла вечную борьбу Гвина и Гуитира там, наверху, или борьбу Арауна и Хавгана в Преисподней Аннона.

Настал решающий миг — либо я схвачу его, либо проиграю окончательно. Ты ли с Верной Своей Рукой укрепил мою руку для удара или моя собственная решимость, страх и униженье — не помню. Знаю только, что в сердце моем и теле была такая сила, какой во мне никогда не бывало. Демон охватил меня за пояс так, что я не мог вырваться, но мои руки на мгновение высвободились. Левой рукой я схватил моего врага за бычий нос, запустил пальцы в его горячие ноздри и запрокинул ему голову. Он был весь покрыт шерстью, за исключением одного пятнышка у основания шеи, на котором росли только короткие волоски. Не медля я выхватил кинжал Карнвеннан, который некогда принадлежал Артуру, и глубоко-глубоко всадил его в глотку чудовища, прямо над плечом, в ту точку, которую я наметил.

Безжалостный страх сжал мое сердце, когда чудовище даже не застонало от боли и не ослабило своей хватки, держа меня так же крепко, как Каэр Гвидион стягивает свод небесный. Я закрыл глаза. Страх, терзавший меня, был не тот, что бесенята и демоны насылают на человека в часы сна и тьмы. Это была слабость ужасная, как сама Желтая Смерть, что пожирает человека изнутри, высасывая его силу, вытягивая ее с потом, отравляя его, пока от него не остается один остов — пустой, как бычий череп, в котором роятся пчелы.

Голова Духа Оленя лежала на моем плече, моя — на его, и я почувствовал, как он одними губами зловонно и горячо прошептал мне на ухо:

Скосив глаза, я увидел, как тварь, разинув в ухмылке зубастую пасть, жадно тянется к моему горлу. Понять его потаенные мысли было легко. Небезопасно доверять свое имя умирающему, ведь он может воспользоваться им, чтобы проклясть тебя. Мой ответ был осторожным и хитрым:

Я увидел, что он знает, кто я такой, и что это последний приступ его гнева. И тут меня осенило, что тварь вцепилась в меня скорее для поддержки, чем для того, чтобы прикончить меня. Его щетинистые черные губы широко раскрылись, кровавая пена сочилась между оскаленными желтыми клыками, когда он попытался повернуть голову и удержать мой взгляд своими полными злобы глазами. Я чувствовал его косматую морду и горячее зловонное дыхание на своей щеке, когда он злорадно зашептал:

И тотчас же распахнулись его челюсти — широко, как Пещера Пени Нант Говуд на Севере, и в алой его глотке увидел я закипающий яд, пенистый, как сброженный мед в грязном чане. По тому, как давился, задыхался и кашлял мой враг, понял я, что он собирается свершить мою судьбу, к чему он и готовился с той самой минуты, как я безрассудно вступил в его королевство. Три ядовитых плевка собирались в его глотке — холодный, железный и жидкий. Они выжгли бы волосы с моей головы, сорвали бы плоть с моих костей и сплавили бы мои внутренности в хлебово для голодных псов.

Но я не стал покорно ждать этой худшей из судеб. Я тоже собрался с остатками своих сил и прокричал в вонючую морду чудовища заклятье пут, позора и боли. В душе я понимал, что это лишь крик отчаяния и зов о помощи, но, однако, молил, чтобы, несмотря ни на что, заклятье покрыло его позором, лишив шерсти, чтобы был он опутан узами и чтобы они натирали ему кожу. Последние слова которые я сумел выдавить, были просто стоном и раит пред эллилом холодной пещеры, где мы боролись, вставая и падая.