Шпион в доме любви. Дельта Венеры - Нин Анаис - Страница 36

Рядом с первой картиной находилась вторая, еще более впечатляющая. На ней была изображена скудно меблированная комната с большой железной кроватью. На кровати сидел мужчина лет сорока, одетый в какое-то старье, небритый, со слюнявым ртом, отвисшими веками и выражением полной деградации в глазах. Он уже приспустил брюки, а на его голых коленях, в очень короткой юбчонке, сидела маленькая девочка, в ротик которой он клал леденец. Ее голенькие ножки лежали на его волосатых ляжках.

Глядя на эти две картины, я испытала то же чувство, которое испытывает человек, пьющий спиртное: внезапное головокружение, теплая волна пробегает по телу, окружающее видится сквозь туман. В теле пробуждается нечто неясное и непонятное, новое ощущение голода и беспокойства.

Я посмотрела на остальных гостей. Однако они видели на своем веку столько подобных вещей, что оставались равнодушными. Они смеялись и болтали.

Одна натурщица рассказала о своих приключениях на фирме, занимавшейся производством нижнего белья.

«Я дала ответ на объявление, согласившись работать натурщицей для художника, который рисовал нижнее белье. Я уже не раз выполняла подобную работу, за которую обычно получала один доллар в час. Рисовавших одновременно было, как правило, много, кроме того, заходили и посторонние — секретарши, стенографистки и почтальоны. На сей раз помещение оказалось пустым. Это была обычная контора с письменным столом, картотекой и рисовальными принадлежностями. За чертежным столиком меня ждал мужчина. Я получила стопку нижнего белья и нашла ширму, за которой могла переодеться. Сперва я надела комбинацию. Пока художник работал, я стояла по пятнадцать минут за раз.

Работа у нас ладилась. Когда он делал мне знак, я заходила за ширму и переодевалась. Сменила несколько миленьких моделей из шелка с кружевным верхом и вышивкой. На мне были трусики и лифчик. Мужчина курил и рисовал. В самом низу вороха лежало несколько пар трусиков и бюстгальтеров черного цвета из плетеных кружев. Мне часто приходилось позировать обнаженной, так что я не стала спорить. Трусики и бюстгальтеры были очень красивыми.

Большую часть времени я смотрела в окно, а не на мужчину. Перестав в какое-то мгновение слышать поскрипывание карандаша, я слегка повернулась в его сторону, не меняя позы. Он сидел за столиком и пялился на меня. Вскоре я поняла, что он извлек свой член и теперь находится в трансе.

Я испугалась того, что могут возникнуть проблемы, поскольку кроме нас в конторе никого не было, и зашла за ширму, чтобы одеться.

Он сказал:

— Не уходите, я ничего вам не сделаю, просто я люблю смотреть на женщин в красивом белье. Я не сдвинусь с места. А если хотите заработать еще, наденьте мое любимое и постойте четверть часа. Я приплачу вам пять долларов сверху. Белье можете взять сами, оно лежит на полке.

Я сняла коробку. То было самое великолепное белье, какое мне когда-либо приходилось видеть: тончайшее черное кружево, похожее скорее на паутину, и трусики с разрезами спереди и сзади и узкой кружевной окантовкой. Бюстгальтер был сделан так, что соски выглядывали из двух треугольных дырочек. Я заколебалась, поскольку опасалась возбудить художника настолько, что он не сдержится и станет ко мне приставать.

— Не бойтесь меня, на самом деле я вовсе не люблю женщин и никогда их не трогаю. Мне нравится белье. Но мне нравятся и женщины в красивом белье. Если я к вам прикоснусь, то моментально стану импотентом. Я не сойду со своего места.

Он отодвинул стол и теперь сидел, выставив член. Член несколько раз вздрогнул, художник оставался на стуле.

Я решила надеть белье. Пять долларов соблазнили меня. Мужчина выглядел не слишком сильным, и я была уверена, что сумею за себя постоять. И вот я уже в трусиках с разрезами, жду и поворачиваюсь, чтобы он смог увидеть меня со всех сторон.

Потом он сказал:

— Достаточно.

Казалось, он чем-то обеспокоен, лицо его искривилось. Он попросил меня быстрее одеваться и уходить. Торопливо сунул мне деньги, и я ушла. У меня было ощущение, что он ждет, когда я исчезну, чтобы он смог поонанировать.

Я и раньше знавала мужчин, вроде него. Они могут украсть у привлекательной женщины туфельку, на которую потом смотрят и онанируют».

Эта история всех развеселила.

— Мне кажется, — сказал Браун, — что в детстве мы так или иначе склонны к фетишизму. Помню, как я прятался в материнском шкафу и приходил в полный экстаз, обнюхивая и трогая ее одежду. Даже сегодня я не могу устоять перед женщиной, которая носит вуальку, тюль или перо, потому что это вызывает во мне те же чувства, которые я испытывал в том шкафу.

Его слова напомнили мне, как в 13 лет и я пряталась по той же самой причине в платяном шкафу одного молодого человека. Ему было двадцать пять, и он обходился со мной как с маленькой. Я была в него влюблена. Он брал меня в долгие прогулки на своем авто, и я сходила с ума уже от сознания того, что сижу с ним рядом и касаюсь его ноги своей. По вечерам, ложась спать, я доставала банку сгущенного молока, в которой прокалывала дырочку. Я гасила свет, сидела в темноте, пила сладенькое молочко и ощущала во всем теле необъяснимое наслаждение. Тогда я думала, что быть влюбленной и пить молоко каким-то образом связано. Я вспомнила об этом гораздо позднее. Когда впервые ощутила вкус мужского семени.

Молли рассказала, что в том же возрасте любила есть имбирь и одновременно нюхать камфару. Имбирь согревал ее и расслаблял, а от шариков камфары слегка кружилась голова. В таком полуодурманенном состоянии она могла лежать часами.

Этель повернулась ко мне и сказала:

— Надеюсь, ты никогда не выйдешь замуж за мужчину, который не будет привлекать тебя эротически. Так случилось со мной. Я люблю в нем все: его манеру поведения, его лицо, его тело, то, как он работает и обращается со мной, его мысли, его улыбку, его манеру говорить — все, кроме сексуальности. В нем нет ни малейшего изъяна. Любовник он превосходный. Он чувствителен и романтичен, он очень внимателен и сам черпает многое из нашего общения. Он восприимчив и влюблен. Вчера ночью он пришел ко мне в постель. Я уже почти спала и не смогла совладать с собой, что у меня обычно получается, когда я не хочу уязвлять его чувств. Он лег рядом и начал приставать ко мне, нежно и неторопливо. Обычно все кончается быстро, поскольку только так я еще могу это выдерживать. Я даже не даю ему поцеловать меня, если могу этого избежать. Я ненавижу прикосновения его губ и отворачиваюсь, что я сделала и прошлой ночью. А знаете что я устроила потом? Сжав кулаки, я вдруг принялась лупить его по плечам, я впивалась в него ногтями, а он воспринял это как свидетельство того, что я жутко возбуждена и продолжал. Я шептала как можно тише: «Ненавижу тебя». А после спрашивала себя, не слышал ли он. Что он мог подумать? Уязвила ли я его? Его самого сильно клонило в сон, так что когда все закончилось, он просто поцеловал меня, пожелал спокойной ночи и ушел к себе. Я до сих пор не знаю, слышал ли он, как я говорю: «Ненавижу тебя». Но нет, я образовывала слова одними губами, не произнося их вслух. Он только заметил: «Вчера ты порядком возбудилась», и довольно улыбнулся.

Браун завел проигрыватель, и мы начали танцевать.

Та малая толика алкоголя, которую я успела выпить, ударила мне в голову, и мне почудилось, будто вся вселенная начала расширяться. Все было просто и легко, как заснеженная горка, с которой я могла скатываться без каких-либо осложнений. Я почувствовала, что прекрасно знаю этих людей и очень их люблю. Однако в качестве партнера по танцам я все-же выбрала самого сдержанного художника. Мне показалось, что он, как и я, делает вид, будто привык к тому, что происходит вокруг, однако в душе ощущает себя не слишком уверенно. Другие художники во время танцев приставали к Молли и Этель. Мой избранник на это не отваживался, и я смеялась, довольная собой и тем, что нашла его. Браун обратил внимание на то, что художник не позволяет себе выходок по отношению ко мне, подошел и пригласил меня на танец. Он высказал несколько лукавых замечаний относительно девушек-девственниц, и я подумала, уж не меня ли он имеет в виду. Он крепко прижал меня к себе, я вырвалась и вернулась к моему робкому молодому живописцу. К тому времени с ним уже начала было заигрывать одна художница, так что он был рад, что я возвратилась. Мы снова стали танцевать, окутанные нашим смущением. Остальные гости уже вовсю целовали и ласкал друг друга.