Шпион в доме любви. Дельта Венеры - Нин Анаис - Страница 41

Марианна

Я называла себя «содержательницей литературного борделя», в котором жила группа голодных писателей, строчивших эротические рассказы для «коллекционера». Я первая начала их писать и каждое утро отправлялась к одной молодой женщине, которая переписывала мои творения набело.

Звали ее Марианна, она была художницей, а по вечерам зарабатывала на жизнь переписыванием чужих манускриптов. У нее были пышные светлые волосы, округлое лицо и большие упругие груди, однако она была склонна скрывать свою внешность вместо того, чтобы подчеркивать ее, и ходила в кургузой художественной одежде, широких пиджаках, школьных юбках и плащах. Выросла она в маленьком городке и прочла Пруста, Краффта-Эбинга[20], Маркса и Фрейда.

Пережила она и немало сексуальных приключении, но только все они были такого порядка, при котором в действительности тело остается незадействованным. Она дурачила сама себя, поскольку полагала, что, переспав со множеством мужчин, обласкав их и предприняв все, что полагается, приобрела эротический опыт.

Все это, однако, было лишь внешним. Тело ее по-прежнему оставалось неразбуженным, и ничто не трогало ее особенно глубоко. Она была своего рода девственницей. Я почувствовала это сразу, стоило ей переступить порог гостиной. Как солдат, не желающий сознаваться в том, что ему страшно, Марианна не хотела признавать, что холодна. И тем не менее на психоанализ она пошла.

Мне было интересно знать, какова будет ее реакция, когда я вручила ей для переписывания мои эротические рассказы. Хотя в интеллектуальном плане она была смелой и любопытной, вместе с тем в ней сидела физическая стыдливость, которую она всячески старалась не обнаруживать и о которой я узнала благодаря одному случаю, когда выяснилось, что она в жизни не принимала солнечных ванн нагишом и дрожит при одной только мысли об этом.

Она отчетливо помнила, как однажды вечером была с мужчиной, к которому поначалу ничего не испытывала и который, перед тем, как уйти, притиснул ее к стене, поднял ей одну ногу и отымел. Странным было то, что пока это происходило, она ничего не чувствовала, но зато всякий раз, когда она потом мысленно возвращалась к случившемуся, ей делалось жарко и беспокойно. Тело ее размякало, и она была готова отдать все за то, чтобы снова почувствовать на себе давление его большого тела, почувствовать, как он прижимает ее к стене, не оставляя возможности ускользнуть, и берет.

Однажды она не пришла к назначенному времени. Я пошла к ней в студию и постучала в дверь, однако никого дома не оказалось. Я открыла дверь, думая, что Марианна ушла в город.

Я приблизилась к пишущей машинке, чтобы проверить, как продвигается переписывание, однако не узнала текста, выбитого на листе. Мне подумалось, уж не забыла ли я того, о чем сама же написала. Но нет, просто это был не мой текст. Я стала читать и тогда только поняла, в чем дело.

Прямо посреди переписывания у нее возникло желание записать некоторые из своих собственных опытов. Вот что она писала:

«Иногда можно прочесть такое, после чего понимаешь, что до сих пор ты не жила, не испытала настоящих чувств. Теперь я вижу, что большая часть моих переживаний была скорее клинического и анатомического характера. Я была с мужчиной, я трогала его, но без искры, без ярости, без страсти. Как мне пережить это, почувствовать по-настоящему? Я хочу познать влюбленность, такую сильную, чтобы один вид этого мужчины, даже с расстояния в несколько домов, заставлял меня трепетать всем телом, делал меня слабой, мягкой и влажной между ног. Я хочу влюбиться с такой страстью, чтобы испытывать оргазм от одной только мысли о нем.

Сегодня утром, когда я стояла у мольберта и писала, в дверь тихо постучали. Я пошла открывать и увидела довольно симпатичного юношу, правда, очень стеснительного, который мне с первого же взгляда понравился.

Он проскользнул в студию, не оглядываясь, и сказал, не отрывая от меня глаз:

— Один мой друг дал мне ваш адрес. Вы ведь художница, не правда ли? У меня есть одно дело, которое я бы хотел, чтобы вы для меня сделали. Что вы на это скажете?

Говорил он бессвязно, краснел и больше походил на женщину.

— Да вы проходите, садитесь, — предложила я и подумала, что это его успокоит.

Тут он обратил внимание на мои абстрактные полотна.

— А натуралистично рисовать вы тоже умеете? — спросил он.

— Разумеется, — ответила я и показала ему свои эскизы.

— Очень сильные вещи, — сказал он и чуть не впал в транс над одним из моих набросков, на котором был запечатлен мускулистый атлет.

— Вы хотели бы заказать собственный портрет?

— О да, в некотором роде. Это должен быть портрет, но только весьма необычный, и потому я не знаю, согласитесь ли вы.

— Соглашусь на что?

— Нарисовать портрет вот вроде этого, — объяснил он, заикаясь и кладя передо мной картинку с голым атлетом.

Он ожидал от меня какой-нибудь реакции. Я настолько привыкла видеть обнаженных мужчин в школе живописи, что его смущение заставило меня улыбнуться. Я вовсе не считала, будто в его желании есть что-то странное, хотя было довольно необычно встретить натурщика, который платит деньги за то, чтобы его нарисовали. Так я ему и ответила. Между тем я изучала его темно-синие глаза, золотистый пушок на руках и ушах, изучала с внимательностью, свойственной художникам. Было в нем что-то от фавна, соединявшееся с женской сдержанностью, что восхитило меня.

Несмотря на свою робость, выглядел он вполне здоровым и даже аристократично. Руки у него были нежные, но мускулистые, осанка — прямая. Казалось, мое профессиональное восхищение подбадривает и радует его.

— Вы согласитесь приступить к делу сразу же? — спросил он. — Я захватил с собой немного денег, а остаток мог бы донести завтра.

Я указала в сторону ширмы, за которой скрывалась моя одежда и умывальник. Однако юноша посмотрел на меня своими невинными синими глазами и спросил:

— Можно мне раздеться здесь?

Меня эта просьба несколько смутила, но я ответила положительно. Я достала уголь и бумагу, установила стул и принялась точить карандаш. Мне показалось, что юноша раздевается невероятно долго и все ждет, что я на него посмотрю. Я взглянула на него, как будто уже приступила к работе.

Раздевался он с почти ритуальной тщательностью. На какое-то мгновение он заглянул мне прямо в глаза и улыбнулся, так что я смогла увидеть его правильные зубы. Кожа у него была такой красивой и прозрачной, что при свете, падавшем из большого окна, казалась шелковой.

Я тотчас же начала рисовать и почувствовала, что очень вдохновлена этим юношей. Он был так красив, что я словно прикасалась к нему. Он снял куртку, рубашку, туфли и носки и теперь оставался в одних брюках. Он придерживал их так, как придерживает свое платье стриптизерша, и все время смотрел на меня. Я по-прежнему не могла понять это не сходившее с его лица выражение восторга.

Вскоре он наклонился, расстегнул ремень и позволил брюкам соскользнуть на пол. Теперь он стоял передо мной совершенно голый и пребывал в явном сексуальном возбуждении. На мгновение возникло напряжение. Если бы я отказалась, то потеряла бы деньги, в которых так нуждалась.

Я попыталась понять выражение его глаз. Казалось, они говорили: „Не сердись. Прости меня“.

Я попыталась рисовать. Ощущение было весьма странное. Пока я корпела над его головой, шеей и руками, все шло хорошо. Но как только мой взгляд скользнул по остальной части тела, я увидела, какое это возымело на него действие. Член его почти незаметно трепетал. У меня возник соблазн нарисовать его так же трезво, как я рисовала колено юноши. Однако стыдливость мешала мне. Рисуй медленно и внимательно, думала я, тогда, может быть, это пройдет или он обратит свое возбуждение на тебя. Однако юноша не шевелился. Он стоял совершенно неподвижно и почти блаженно. Беспокойство испытывала только я, сама не понимая, откуда оно взялось.