Шпион в доме любви. Дельта Венеры - Нин Анаис - Страница 84

— А теперь встань, — сказал он.

Я поднялась, а он продолжал лежать и все смотрел под юбки мне между ног. Он слегка раздвинул их руками. Я стояла, расставив ноги. Взгляд Марселя возбудил меня, и вскоре я начала танцевать, как танцуют арабские женщины, прямо над его лицом, медленно покачивая бедрами, чтобы он видел, как двигается среди юбок мое лоно. Я все танцевала и двигалась по кругу, а он рассматривал меня и тяжело дышал от волнения. В конце концов он уже не мог сдерживаться. Он притянул меня к себе и принялся целовать и кусать. Через некоторое время я его остановила.

— Не заставляй меня кончить, подожди.

Я отошла и вернулась уже голой, в одних только черных сапогах, готовая воплотить его следующую эротическую фантазию. Теперь он хотел, чтобы я была жестокой.

— Пожалуйста, будь жестокой, — умолял он.

Совершенно нагая, в одних только длинных черных сапогах, я начала приказывать ему делать самые унизительные вещи. Я сказала:

— Пойди и найди мне красивого мужчину. Я хочу, чтобы он взял меня у тебя на глазах.

— Не буду, — ответил он.

— Я приказываю тебе. Ты же обещал делать все, что я захочу.

Он встал и ушел. Через час он возвратился вместе с одним из своих соседей, с очень красивым русским. Марсель был бледен. Он видел, что русский мне нравится. Он уже успел объяснить ему, чем мы тут занимаемся. Русский улыбнулся мне. Мне было вовсе необязательно его возбуждать. Подойдя ко мне, он уже был взволнован моей наготой и черными сапогами. Я не просто отдалась ему, я еще и шепнула:

— Постарайся, чтобы это продлилось подольше.

Марсель страдал, пока я наслаждалась русским, который был большим, сильным и выносливым. Наблюдая за нами, Марсель вынул свой член. Член был напряжен. Когда я уже готова была испытать оргазм вместе с русским, Марсель захотел сунуть член мне в рот, однако я не позволила. Я сказала:

— Оставь это на потом. Мне еще есть о чем тебя попросить. Я не хочу, чтобы ты кончил сейчас!

Русский разговелся, а потом остался во мне и хотел продолжать, однако я отстранилась. Он сказал:

— Я бы желал остаться и посмотреть, если позволите.

Марсель был против, и мы отослали его. Русский благодарил меня, иронично и лихорадочно, и хотел побыть с нами еще.

Марсель бросился к моим ногам.

— Это жестоко. Ты же знаешь, что я люблю тебя. Это жестоко.

— Но это сделало тебя страстным, не так ли, это сделало тебя страстным.

— Да, но и больно тоже. Я бы с тобой так не поступил.

— Ты сам этого хотел. Это тебя возбудило.

— А чего ты теперь хочешь?

— Хочу заниматься любовью и смотреть в окно, — ответила я. — И чтобы прохожие смотрели на меня. Ты должен взять меня сзади, и никто не будет видеть, чем мы занимаемся. В этом мне нравится именно таинственность.

Я встала у окна. Из другого дома люди могли видеть, что происходит в комнате, и пока я так стояла, Марсель взял меня. Я не выказала ни малейшего признака возбуждения, и все-таки я наслаждалась. Он дышал тяжело и почти терял самообладание, в то время как я приговаривала:

— Спокойно, Марсель, делай так, чтобы никто ничего не заметил.

Прохожие видели нас, но думали, что мы просто стоим и смотрим на улицу. Мы же вкусили такого оргазма, который бывает у тех, кто сношается всюду в переходах или под мостами ночного Парижа.

Мы устали и закрыли окно. Затем отдохнули и разговорились в темноте о том, что помнили, и о снах. Я сказала:

— Два часа назад я села в метро в час-пик, чего я обычно не делаю. Поток людей сминал меня, но я держалась. Тут я вдруг вспомнила случай в подземке, о котором мне однажды рассказала Альрун. Она была уверена в том, что Ханс пользовался людским потоком, чтобы тискать женщин. В то же мгновение я почувствовала руку, которая легонько касалась моего платья, как будто невзначай. Пальто мое было распахнуто, а под ним на мне было тонкое платье, и рука трогала меня легонько через платье, за лоно. Я не отстранилась. Мужчина, стоявший передо мной, был так высок, что я не видела его лица. Да я и не хотела. Я не была уверена в том, что это именно он, и не хотела знать, кто это. Рука ласкала платье и надавливала все сильнее в поисках губок. Я подвинулась, чтобы облегчить эту задачу. Пальцы надавили еще сильнее и проследили форму губок с уверенным, хотя и легким давлением. Я испытала прилив наслаждения. Качка поезда сдавила нас, и я прижалась к его руке. Он осмелел и ухватил меня за лобок. Теперь я уже с ума сходила от возбуждения, я чувствовала, что вот-вот испытаю оргазм, и незаметно терлась о руку. Казалось, рука ощущала то же, что и я, и продолжала ласкать до тех пор, пока я не кончила. Оргазм заставил меня задрожать всем телом. Поезд остановился, и поток пассажиров исчез. Исчез вместе с ним и мужчина.

Объявлена война. По улицам ходят плачущие женщины. В первую ночь проводилась светомаскировка. Раньше мы уже пробовали нечто подобное, но теперь, когда все серьезно, это ощущается совершенно по-другому. Теперь Париж серьезен. Улицы были совсем черные. То здесь, то там можно увидеть синенький, зелененький или красненький аварийный огонек, маленький и приглушенный, как свечка на иконостасе в русских церквах. Все окна затянуты черной материей. Витрины кафе занавешены или закрашены синим. Стояла мягкая сентябрьская ночь, казавшаяся еще мягче из-за темноты. Была очень странная атмосфера — атмосфера ожидания и напряжения.

Я медленно шла по бульвару Распай, чувствовала себя одинокой и захотела дойти до Собора, чтобы хоть с кем-нибудь поговорить. Через некоторое время я была на месте. Здание было набито битком, половина народа — солдаты, другая половина — обычные проститутки и натурщицы, но многие художники исчезли. Многих отозвали на родину, каждого в его страну. Ни американцев, ни испанцев не осталось, равно как и немецких беженцев. Здесь снова царила французская атмосфера. Я села и скоро разговорилась с Гизель, молоденькой девушкой, с которой до того уже общалась несколько раз. Она была рада меня видеть. Сказала, что не смогла усидеть дома. Ее брата призвали в армию, и семья горевала. Потом за столик подсел еще один наш знакомый — Роже. Постепенно нас стало пятеро. Мы все пришли в кафе, чтобы быть вместе с другими. Мы все чувствовали себя одинокими. Темнота изолировала и не давала выйти на улицу. Приходилось сидеть в четырех стенках, чтобы не быть одному. Никому из нас это не улыбалось. Так мы сидели, наслаждаясь светом и вином. Солдаты были в хорошем расположении и все настроены приветливо. Все барьеры были сломлены. Никто не ждал, пока его представят. Все подвергались одной опасности и испытывали одинаковую необходимость в компании, приветливости и тепле.

Потом я предложила Роже:

— Пойдем на улицу.

Мне снова захотелось выйти в темноту. Мы шли медленно и осторожно. Так мы дошли до арабского ресторана, который мне нравился, и заглянули в него. Посетители сидели за низенькими, расставленными по кругу столиками, а полная арабская женщина танцевала.

Когда мужчины давали ей денег, она прикрепляла бумажки к груди и танцевала дальше. В тот вечер здесь было полно солдат, опьяневших от тяжелого арабского вина. Танцовщица тоже была навеселе. На ней никогда не было много одежды, несколько легких прозрачных юбок да пояс, а теперь юбки были открыты спереди, и когда она танцевала танец живота, можно было видеть, как танцуют волосы на ее лоне, а полные кожные складки дрожат.

Один из офицеров предложил ей десятифранковую монету и сказал:

— Посмотрим, сможешь ли ты подобрать ее своей киской.

Это ничуть не смутило Фатиму. Она подошла к столику офицера, положила деньги на самый краешек, раздвинула ноги и сделала незаметное движение, как будто танцуя, так что кончики ее срамных губок дотронулись до монеты. Сначала она все никак не могла за нее ухватиться. Пробуя, она издала ртом всасывающий звук, заставивший солдат возбужденно рассмеяться. В конце концов ее губки напряглись вокруг монетки настолько, что Фатима смогла ее подобрать.