Девственники в хаки - Томас Лесли - Страница 26

Любезноу сказал Синклеру:

– Они думали, что я – какой-нибудь призрак. Просто призрак – и все! Что ты на это скажешь? Они сами говорили мне об этом, когда в конце концов изловили и отправили в Чанги. Они думали, что я – призрак!

«Наверное, строительство нового локомотивного депо в Стоунбридже уже закончено, а когда я вернусь домой, новая стрелка в Сент-Панкрасе тоже будет введена в строй, – размышлял Синклер. – На линию выйдут первые мощные дизели. Тогда я смогу сбросить надоевшую форму и сбегать на станцию "Ройял Оук", чтобы поближе рассмотреть тепловозы "Уэстерн" и повидаться с мистером

и миссис Бут».

Как и Синклер, супруги Бут часто приходили на вокзал в Уилдстоне, чтобы увидеть мчащиеся на всех парах лондонские экспрессы. Они даже собирались провести на четвертой платформе Уилдстона весь свой медовый месяц, но несколько недель назад мистер Бут написал Синклеру, что они с женой поссорились. Миссис Бут заявила, что ей надоело проводить каждое воскресенье на железнодорожной развязке в Уилдстон-Мидлэнд, и некоторое время положение оставалось очень серьезным, однако происшедшие недавно перемены явно пошли молодоженам на пользу. Переезд на станцию «Ройял Оук», расположенную на более оживленной ветке, предотвратил крушение их брака.

– …Конечно, – продолжал Любезноу, – когда в Чанги мне сдавливали тисками большие пальцы на ногах, мир вовсе не казался смешным. И так несколько раз! Меня, видишь ли, было очень трудно удержать в лагере. Я ничего не боялся. Выбраться из Чанги для меня было так же просто, как встать утром с постели. Кроме того, я был уверен, что япошки не посмеют меня расстрелять, даже если поймают, потому что тогда восстанут другие пленные. А они могли восстать, потому что в Чанги я был кем-то вроде крайнего, который один отдувается за всех. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Да, – снова кивнул Синклер.

Приподняв полог, в палатку вошел Бригг. Он взял пиво и сел за один из столиков напротив Любезноу. В заднем кармане у Бригга лежало недописанное письмо к Джоан, которое он не смог закончить, так как карбидка в его палатке начала мучительно мигать и гаснуть. Кроме того, он никак не мог отделаться от мыслей о малайской девушке, с которой Любезноу сорвал одеяло, о ее молодых грудках, а также о Джоан и о Филиппе Раскин. И о Люси, милой Джюси-Люси, которая подарила ему крепкое мужское счастье – бесконечное блаженство, длившееся одну ночь, и несколько мучительных часов, которые он провел в туалете, разглядывая себя в поисках зловещих пустул.

В огромной, похожей на пещеру палатке собралось человек тридцать. Три карточные школы заняли три стола в глубине. Оттуда доносились звонкие шлепки карт по дереву, стоны разочарования и смех. Остальные – солдаты из пенглинского гарнизона и из других мест – сидели обособленными группками, отгороженные друг от друга стеной молчания.

Дрисколл гадал, как начальник штаба ухитрялся заметить его дефект. Синклер с наслаждением вспоминал развязку перед Севернским тоннелем. Любезноу в подробностях описывал свои многочисленные эскапады, а Бригг мысленно ложился в постель с Филиппой Раскин. Толстяк Фред разносил пиво.

А потом все остановилось. Остановилась музыка, лившаяся из громкоговорителя, и голос диктора объявил, что сейчас начнется программа новостей. В палатке воцарилась тишина, хотя снаружи, под плодородной луной, продолжали неистовствовать сверчки, а в болоте надрывались лягушки. Солдаты же только еще ниже склонились над своими стаканами и замолчали, прислушиваясь.

Фред Орган беспокойно шевельнулся за своей импровизированной стойкой и смахнул с нее несуществующую пыль. Лица солдат, освещенные тусклым светом коптящих керосиновых ламп, застыли, стали пустыми и жесткими. Как и каждый вечер, все ждали новостей из далекого дома. Наконец зазвучал голос диктора; его размеренная и четкая речь понеслась над лагерем, над джунглями, над деревьями, в вершинах которых дремали равнодушные обезьяны. Им было наплевать и на снежные заносы в Апеннинах, и на дебаты в Парламенте, и на розыгрыш Кубка Футбольной ассоциации.

После выпуска новостей все чувствовали себя чуточку несчастнее и некоторое время сидели не шевелясь. Наконец, – медлительно, неуверенно, то ли как верующие на причастии, то ли как неприкаянные души, ищущие дорогу в недоступный для них мир теней, – солдаты задвигались и потекли к стойке, чтобы заказать еще пива.

Земляной пол в палатке не был идеально ровным, и стол, за которым сидел Дрисколл, стоял немного криво. Сержант давно обратил на это внимание, но только сейчас он поднял стакан и, налив на стол немного пива, стал смотреть, как прямой и быстрый ручеек покатился под уклон – туда, где, положив на столешницу мощные, словно из дерева выточенные локти, сидел Любезноу. В нужный момент Дрисколл добавил еще жидкости, и ручеек, замерший было на полпути, снова побежал вперед, став при этом несколько шире. Сам сержант с видимым интересом наблюдал за его продвижением. Изредка желтая, словно масляная, струйка пива притормаживала, огибая сучки и щербины на дереве; один раз она вынуждена была задержаться надолго, так как путь ей преградил сигаретный окурок, однако в конце концов она достигла лежавших на столе рук Любезноу и попыталась проникнуть под ними.

Любезноу отдернул руки с таким проворством, словно прикоснулся к змее, и пиво хлынуло дальше широким потоком. Вот поток раздвоился, огибая полупустую кружку сержанта, и снова сомкнулся за нею. Дрисколл продолжал лить пиво на стол. Взгляд Любезноу двинулся вверх по течению – и встретился с насмешливым взглядом первого сержанта.

– Что это ты, черт побери, делаешь? – осведомился Любезноу.

– Вот досада! – фыркнул Дрисколл. – Извини, я, кажется, пролил немного пива.

Возобновившиеся было шум и разговоры снова стихли. Разумеется, это произошло не сразу: сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, словно рушилась стена, и наконец все смолкли. «А тот парень из Манчестера оказался педиком…» – произнес в полной тишине чей-то одинокий голос и оборвался, не закончив фразы. Все лица повернулись к сержантам.