Тайна - Томас Пенелопа - Страница 56

Я согласилась без большой охоты. Он выдвинул два кресла с высокими спинками, стоявшими в углу библиотеки, и расположил их друг против друга на близком расстоянии, перед окном, из которого видна была главная аллея и цветущие кусты красных роз. Сцена получилась просто идиллическая, но меня трясла нервная дрожь. Захочет ли он упомянуть ту ночь, когда стоял под моим окном? Если нет, я намеревалась не заводить об этом речи. И я не была уверена, что хочу услышать о причине его ночного бдения.

Я села в кресло, убеждая себя, что он будет говорить о Клариссе.

Оказалось, что в обоих случаях я ошибалась.

— Хочу спросить, прочитали ли Вы книгу, которую я Вам дал, — сказал он, когда я устроилась удобно. Говорил он с плохо скрываемым напряженным интересом к тому, что я отвечу.

— Я читала понемножку каждый вечер, — сказала я, ощущая, что в нем неуловимо что-то изменилось.

— Ну и…?

— Я дошла только до середины. Но я читала очень внимательно и могу сказать, что его теория хорошо продумана и позволит сделать далеко идущие выводы.

Он вытянул ноги, положил локти на ручки кресла и поднес к лицу плотно сложенные ладони, внимательно глядя на меня поверх пальцев. Я сочла, что его интерес — просто дань вежливости.

— Вы согласны с Дарвином, что человек произошел от низших форм?

— Это вполне возможно. Но к этой мысли нелегко привыкнуть.

Он кивнул в знак согласия и задумался.

— Все же я убежден, что Дарвин прав.

— Почему, милорд?

Он думал так долго, что я стала сомневаться, ответит ли он на вопрос. Наконец, он заговорил, тщательно выбирая слова, словно боялся сказать лишнее.

— Мы все носим внешний слой, который мы называем цивилизованным поведением. Это даже не слой, а тончайшее покрывало. Отбрось его нечаянно или в силу обстоятельств, и что останется? — его речь звучала очень взволнованно. — Не человек, а нечто примитивное и мало соответствующее нашему пониманию о человеке. Создание, движимое инстинктами и страстями, — только и всего. Мне не трудно поверить, что все мы произошли от низших видов животных, точнее, я считаю, что невозможно верить в иное происхождение человека.

Мне было неловко его слушать, потому что он сам, больше чем кто бы то ни был, походил на примитивное существо. Не скованное условностями. Презирающее нормы общественного поведения. Действующее под влиянием настроения или порыва. По этой ли причине он поддерживал теорию Дарвина?

Чтобы не выдать своих мыслей, я сказала тихо:

— Зверь. В каждом из нас сидит зверь.

— Значит, эта мысль Вас не шокирует?

Он подался вперед, в глазах вспыхивали огоньки. Взяв мою руку, он бессознательно гладил мои пальцы. Обычно первым его стремлением было вывести человека из равновесия, но теперь он старался поймать мой взгляд с такой надеждой, что я поняла — ему нужна поддержка.

— Конечно же, человеком руководит что-то более высшее, чем страсти, мы сотканы не только из страстей, — сказала я, стараясь не придавать значения интимности его жеста. — Разве интеллект не возвышает нас над животными?

— Даже самые сильные и опасные звери проявляют ум и хитрость.

Я вспомнила первые годы жизни в семье Вульфбернов, Генриетту, и подумала, как близка я была к тому, чтобы поддаться инстинкту убийства. Только случай спас нас обеих. Случай, который помог сделать вывод из этой случайности.

— Как Вы оцениваете разум? — спросила я. — Можно ли свести существо, обладающее разумом, к простой сумме страстей? Уверена, что страсти можно укротить разумом. И если мы развивались с незапамятных времен, разве наш разум не развивался вместе с нами?

Он сжал мою руку.

— Что Вы говорите?

— Что неважно, кем мы были раньше, мы уже далеко ушли от наших предков, — нетвердо высказала я, смущенная его пристальным вниманием. — Считать, что сейчас мы стоим на том же животном уровне, как миллионы лет назад, значит полностью отвергать теорию эволюции.

Он задумался. В этот момент лицо его казалось изваянным из гладкого темного мрамора, а драгоценные камни на перстне отражали солнечные лучи, проникавшие в окно. Они слепили глаза и не давали возможности сосредоточиться. Я испытывала странное чувство дискомфорта. Но если бы в этот момент мне предложили уйти из библиотеки, я сделала бы это с большой неохотой.

Лорд Вульфберн вздрогнул и вернулся в реальность.

— Значит, Вы считаете, что верить в наше происхождение от примитивных существ означает верить в то, что эту стадию человек оставил далеко в прошлом?

Я кивнула.

— Я уверена, что первая мысль естественно ведет ко второй.

— Возможно, — он сдвинул брови. — Но я меньше в этом убежден. Посмотрите, как легко человек совершает убийства. Разве это означает, что он преодолел свое первоначальное состояние?

Не настолько, по крайней мере, для меня, чтобы будучи ребенком, я считала убийство невозможным. Жилища первых древних обитателей Корнуэлла, высеченные в скалах и напоминавшие ульи, были все еще видны из окон Холла и подтверждали, что мы не очень далеко ушли от предков. Да и его собственное поведение, его смены настроений и приступы дикости роднили его с низшими братьями нашими и делали его присутствие неприемлемым в воспитанном обществе. Даже я не чувствовала себя в безопасности, когда им овладевали темные силы, гнездившиеся в его душе.

Отвечая, я тщательно обдумывала каждое слово.

— Сомневаюсь, что сейчас можно встретить в людях многое из того, чем отличались друиды или пещерные жители. Но если Дарвин прав, то будущие поколения, оглядываясь назад, найдут в нас больше общего с первобытными людьми, чем мы сами находим.

Глаза его заволокло грустное выражение, он смотрел куда-то вдаль, сквозь меня; куда — известно было только ему одному. Это был совсем не добрый взгляд.

— Могу сказать, как далеко мы ушли от древнего человека.

Он притянул меня к себе и говорил почти на ухо, приблизившись к моему лицу и не давая мне возможности видеть ничего вокруг.

— Нас отделяет меньшее расстояние, чем шаг ребенка, меньшее, чем пространство, когда можно расслышать шепот. Мы даже одной страницы истории не перевернули, даже не вписали полный параграф. Просто заменили одно название другим. И вот теперь мы блуждаем по свету, неуверенно, наощупь, и не можем с точностью предвидеть, что нас ждет: будем ли мы отброшены назад или все же стихия увлечет нас вперед, к тому, чем мы хотели бы стать.