Тайна - Томас Пенелопа - Страница 73

— А как ее настроение? — спросил он сухо.

— Хорошее. Немного возбуждена, но у детей ее возраста это бывает.

— Это большое везение, я не надеялся на такой исход.

Если так, на лице его не заметно было удовольствия. Не желая его разочаровывать, я все же заметила:

— У меня нет полной уверенности, что все сойдет гладко.

Он, наконец, оторвал взгляд от камина.

— Что еще может случиться? Вы же не хотите сказать, что нужно напомнить ей о пережитом кошмаре.

— Если бы я могла поверить в то, что она никогда сама не вспомнит, я бы тоже сочла, что опасность позади.

Чувствуя на себе его взгляд, я старалась удержать его внимание как можно дольше и готова была говорить о чем угодно, лишь бы только он продолжал смотреть на меня с тем же интересом. Но он уловил что-то в моем голосе и снова отвел глаза.

— Боюсь, что она не забыла о том, что видела, а просто намеренно подавила в себе воспоминания, — продолжала я, расстроенная его отчужденностью. — Они могут вернуться в любой момент, может быть, в виде ночных кошмаров или когда какой-то недостающий кусок дополнит картину.

— Мы не в состоянии оградить ее от всех случайностей, — сказал он с горечью.

Он посмотрел в зеркало над камином. Его взгляд остановился не на его отражении, а на чем-то другом. Челюсти вдруг сжались, спина напряглась и застыла.

— Но я не вижу, зачем ее будоражить и заставлять вспоминать то, что ее мозг инстинктивно отбрасывает, — сказал он упрямо.

— Если при этом мы будем рядом и поможем ей справиться с эмоциями, мы убережем ее от еще большего потрясения.

— Или причиним ей ненужные страдания, — ответил он. — Нет, мы не должны ничего ей говорить, я в этом убежден.

— Разве не Вы учили меня, что нужно уметь смотреть опасности в глаза? — спросила я мягко.

Он усмехнулся.

— Вы не девятилетний ребенок.

В этом он был прав. Я была старше и сильнее Клариссы. Но я уже видела, как она пытается понять, почему люди избегают общества ее отца, почему они вынуждены жить нелюдимо, и это после того, как я верила, что вечер у Пенгли ею уже окончательно забыт. Как долго захочет она делать вид, что не помнит того, что видела в каменной хижине?

Мне не сиделось, я встала и сделала шаг в его сторону.

— Тристан…

Он обернулся от неожиданности.

— Извините, мисс Лейн. Если мы закончили нашу тему, я позволю себе удалиться. У меня много неотложных дел.

Не взглянув на меня, он прошел мимо и вышел.

Вечер я провела с Клариссой. Тристан настаивал, чтобы я не оставляла ее одну, пока она полностью не поправится. У меня были подозрения, что это требование диктовалось другой причиной, но наши отношения могли подождать. Здоровье Клариссы было важнее.

Мы вместе поужинали и расположились с моей гостиной. Я читала ей сказки. Когда я кончила третью сказку, часы на камине пробили восемь. Я закрыла книгу и хотела пойти уложить ее спать, но Кларисса поспешила задать мне вопрос о моем детстве.

Я поняла, что она еще не готова внутренне ко сну, и не стала настаивать. Мы придвинули кресла к огню. Больше часа она расспрашивала меня о Лондоне и кузине Анабел.

— Она очень хорошенькая? — спросила она, когда я замолчала.

Я кивнула.

— Я тоже буду хорошенькая?

— Ты и сейчас хорошенькая.

В отблеске пламени ее личико порозовело, приобрело свежий вид здорового ребенка, но глаза оставались грустными. Задумчиво она мешала кочергой угли в камине.

— Иногда, — сказала она тихо, — иногда мне хочется быть кузиной Анабел и жить в Лондоне.

Я не удивилась такому желанию, но нужно было развеять ее меланхолию.

— Твой папа намного лучше, чем был дядя Генри, — сказала я. — Думаю, что даже Анабел позавидует, что у тебя такой отец.

— Да, лучше папа никого нет. Даже если он… — она не договорила.

— Даже если что? — переспросила я. Она тяжело вздохнула.

— Я люблю папа, он всегда был добр ко мне, но… Я ждала.

— …но он…

Она осеклась, вскочила и бросилась мне на грудь.

— О Джессами, — ее сотрясали рыдания. — Папа не похож на других людей, не так ли? Он совсем другой. Но это не значит, что он плохой, правда? Он никогда не причинит никому зла, правда? Даже если, — она глотнула воздуха, — даже если… если раньше он плохо поступал.

— Господь с тобой! — воскликнула я, прижимая ее к себе. — Твой папа ведь не чудовище какое-нибудь. У него иногда бывает плохое настроение, и мы не всегда понимаем его, но это не значит, что он способен на осознанную жестокость. И если мы видим, что он чем-то расстроен, мы должны приложить еще больше усилий, чтобы понять, что его тревожит. Ему так трудно справляться одному с делами поместья и с домом в Лондоне, он ведь содержит и семью брата, а не только свою собственную.

Она еще раз горько всхлипнула и успокоилась. Я уложила ее на подушки рядом с собой, достала носовой платок и вытерла ее заплаканные щеки. Она охотно предоставила лицо моим заботам, как маленький ребенок, который понимает, что самое худшее позади.

— Тебе лучше? — спросила я, внимательно наблюдая за ней.

— Да, спасибо, — ответила она вежливо очень тихим голоском.

Ответ меня не убедил. Точно так же она могла ответить, если бы я предложила ей чашку чая или кусочек торта.

— Кларисса, ты уверена, что с тобой все в порядке? — спросила я решительно, не позволяя отделаться вежливыми словами. — Если тебя что-то продолжает беспокоить, ты должна мне сказать.

Она отрицательно покачала головой. Я не отступила.

— Ты хоть знаешь, как сильно твой отец любит тебя?

Она задумалась, потом поморщилась.

— Разве он когда-нибудь тебя обижал? — не унималась я. — Или дал повод думать, что может обидеть?

В темных глазах отразилась напряженная работа мысли. Лобик прорезали складки. Затем глаза вдруг широко раскрылись, словно она поняла что-то, чего раньше не понимала.

— Он никогда не обижал меня, ни разу, — заявила она торжественно.

— И не обидит, — добавила я.

Она улыбнулась открытой счастливой улыбкой. Такой безоблачной улыбки я у нее еще не видела.

— Ты больше ничего не хочешь мне сказать? — спросила я.

Она немного подумала. Затем, совсем как взрослый разговаривает с ребенком, она положила свою руку на мою, желая успокоить.