Книга о Боге - Сэридзава Кодзиро - Страница 140

Поскольку госпожа Родительница заговорила совсем о другом, я больше не спрашивал ее об Истинном мире. Но потом, размышляя над ее словами, я наконец понял. Чему, к примеру, учится в том мире твоя Ёсико…

— Чему же? Вы не расскажете мне об этом?

— Я знаю Ёсико со студенческой скамьи. Знаю о ее поэтическом даре, ее таланте… Вернувшись в лоно Бога-Родителя, она, конечно, учится быть достойной женщиной, но не только. Если верить тому, что говорил Жак, ее предназначение в том, чтобы своим поэтическим даром способствовать развитию поэзии, наверняка ее обучение связано именно с этим. Успехи, достигнутые Ёсико в Истинном мире, оказывают воздействие и на дольний мир. Мир явлений. Вот ты, к примеру, почувствовал это на себе, разве не так?

— Да-а..

— К тому же я не думаю, что твое превращение из каменного истукана в живого человека связано только с «Улыбкой Бога»: сам посуди, с какой стати сухарь, к которому никто и приблизиться не смел, вдруг на восьмом десятке становится человеком! Как ни крути, а без вмешательства и помощи Ёсико оттуда, из Божьего мира, не обошлось.

— Да, конечно же вы правы, теперь я это понимаю.

— Ну, а если понимаешь, то, наверное, сам можешь представить, как живется Ёсико в Истинном мире. Думаю, пока тебе придется удовлетвориться этим. А подробности узнаешь позже.

— Спасибо, теперь я могу надеяться, что когда-нибудь, пройдя такую же подготовку, как вы, смогу говорить с Ёсико. Но боюсь, что слишком задержал вас и вы устали… — С этими словами Каваиси встал.

Я, чего давно уже не делал, пошел проводить его до ворот. Когда я возвращался, меня окликнула старая слива:

— Рада, что вы так бодры, сэнсэй. А то агапантус расцвел несколько дней назад и все ждет, когда вы на него посмотрите. Поговорите с ним.

— Что еще за агапантус?

— Вы что, забыли? Агапантус, который всегда предвещает сезон дождей, высоко вздымая руки и раскрывая лиловые цветы…

— А, действительно… — И я двинулся в сторону дзельквы. Рядом с ней тянулись к небу высокие, около полуметра, растения, на каждом стебле красовалось по одному лиловому цветку.

— Знаете сэнсэй, ведь когда мы цветем, вы всегда в Каруидзаве, и все здесь издеваются над нами, мол, незачем так стараться. Но в этом году в доме дорогие гости, да и вы тоже, наверное, не уедете, поэтому нам велено цвести во всю силу, вот мы и стараемся, очень хочется порадовать вас. Посмотрите-ка, видите, и около студии цветут наши сородичи, да так пышно!

— Да, да, — кивнул я и, глядя на украшенные лиловыми цветами высокие цветы, подумал: «А, собственно, кто и когда посадил здесь эти заморские растения?» Но вспомнить так и не смог. Какой же я неблагодарный, сразу забываю тех, кто оказал мне услугу, покаянно вздохнул я…

— Гляньте, рядом с нашими сородичами у студии цветут и белые лилии, они в этом году постарались раскрыться пораньше. Пойдите поговорите с ними тоже, — настойчиво просили меня заморские цветы.

Глава седьмая

Однажды, спустившись в столовую ужинать, на полке в углу я заметил какой-то странный листок бумаги. На этой полке, расположенной в том месте, где в большинстве домов находится буддийский алтарь, у нас стоят фотографии скончавшихся родственников и просто близких людей, перед ними мы каждый день ставим божью воду и приношения, они словно бы разделяют с нами трапезу. Так вот, перед этими фотографиями торчал листок довольно плотной бумаги. Невзначай взглянув на него, я увидел, что это приказ о назначении зятя послом в Судан. В прежние времена мне случалось получать подобные приказы от Министерства сельского хозяйства, но этот показался мне особенно значительным и по качеству бумаги, и по содержанию — сразу видно, посол, представитель государства.

Во время ужина я заговорил с сидящим справа от меня зятем:

— Ты получил сегодня приказ о назначении?

— Да, не позже чем через месяц я должен выехать в Судан, а до этого пройти медицинское освидетельствование и выполнить еще кучу всяких формальностей.

— Что ж, наверное, мы должны тебя поздравить.

Про себя я очень радовался тому, что сумел обменяться с ним хотя бы парой слов.

— Медицинского обследования можно не бояться, ведь ты вроде бы здоров?

— Ну об этом никто не знает лучше самого человека…

На этом разговор оборвался. Но это были первые слова, которыми мы обменялись после его возвращения из-за границы. И я вздохнул с облегчением — значит, он все-таки не безнадежен.

Зять был заядлым курильщиком и любил покрасоваться, гордо попыхивая сигарой, но сегодня изменил своей привычке, я даже подумал, что он бросил курить. Более того, он всегда заботился о том, чтобы к ужину подавали крепкие европейские спиртные напитки, да еще открывал бутылку сухого вина, но сегодня, подливая вино нам, сам выпил всего один бокал. Создавалось впечатление, что он сознательно себя ограничивает.

А еще через два дня к ужину не были поданы даже маленькие бокалы для вина. Дочь объяснила, что днем муж проходил обследование и ему запретили употреблять алкоголь. Сев за стол, я обратился к зятю:

— Ты, кажется, был сегодня на обследовании?

— У меня нелады с печенью, мне пригрозили постельным режимом. Впрочем, если действительно было бы что-нибудь серьезное, меня отправили бы назад на машине «скорой помощи», а они разрешили мне ехать в переполненной электричке… Но к предписаниям врача все же следует прислушаться…

Наверное, не стоило в его присутствии распивать со старшей дочерью бутылочку холодного пива, но был такой жаркий вечер, что я не смог удержаться.

Я полагал, что следующий день зять проведет в постели, но он в обычное время спустился в столовую. Мясного блюда к завтраку на этот раз не подали, ограничившись овощным салатом и фруктами, но зять ел с аппетитом, а в половине десятого, как всегда на электричке, поехал в министерство.

После обеда меня посетила госпожа Родительница. Я сообщил, что у зятя нелады с печенью, и попросил ее помочь.

Госпожа Родительница сказала, что, если он собрался с духом и готов ехать в Судан, все его болезни, какими бы они ни были тяжелыми, пройдут за одну ночь, будто их и не бывало, так что оснований для беспокойства нет никаких, и тут же стала ласково подбадривать сидящую рядом со мной младшую дочь. В результате я перестал волноваться за супругов и, вверившись Богу, укрепился в решимости выполнять свой собственный долг.

После этого я стал делать вид, что не обращаю на молодых никакого внимания. Однажды младшая дочь, призвав меня и сестру, поделилась с нами своими планами и надеждами.

Зять вылетает в Судан 3 августа, а она, дождавшись, пока дочь начнет ходить в новую для нее американскую школу — занятия там начинаются 5 сентября, — присоединится к нему 11 сентября. То есть я в любое время могу ехать на дачу в Каруидзаву и оставаться там до осени, они с внучкой присмотрят за домом. К тому же, раз уж им все равно придется провести лето в Токио, она может заняться ремонтом дома, ведь со времени его строительства прошло уже тридцать лет, фасад заметно обветшал, да и внутри нужны кое-какие переделки, к примеру, не мешало бы перестлать полы в ванной и в книгохранилище.

Дом действительно давно следовало покрасить, пол в книгохранилище тоже нуждался в ремонте, меня это беспокоило еще со времени болезни жены, но все никак руки не доходили. Рэйко после долгого отсутствия все эти изъяны, должно быть, сразу бросились в глаза. Она тут же позвонила в фирму, которая в свое время занималась строительством дома, и скоро пришел хорошо знакомый нам инженер.

Он сразу согласился с тем, что ремонт необходим, тогда, по его словам, дом простоит еще лет сорок, а то и пятьдесят, поскольку фундамент у него вполне надежный. Дочь высказала кое-какие свои пожелания, в частности, она хотела немного расширить ванную комнату, раз уж все равно надо было ее ремонтировать. После того как были обсуждены все детали, инженер откланялся, пообещав составить и прислать смету. Через два дня нам доставили подробную смету всех работ. Ознакомившись с ней сама, Рэйко пожелала узнать мнение сестры. Они долго обсуждали, не слишком ли размахнулись с переделками: ведь планировалось расширить ванную комнату, совместить её с умывальной, оборудовать душ и выделить место для стиральной машины.