Книга о Боге - Сэридзава Кодзиро - Страница 17

Я был благодарен ему за эти слова, но так и не уразумел, почему этот гениальный ученый завел разговор о Боге. Когда я поделился с ним своими сомнениями, он ответил:

— Ну, если тебе не нравится Бог, то поставь на его место Будду, ты ведь восточный человек…

И тогда я, неожиданно для самого себя, вдруг выпалил:

— Да нет, просто мне слишком много пришлось страдать из-за Бога, и теперь я считаю эти проблемы пройденным этапом…

— На самом деле тут все гораздо сложнее, я и сам пока еще до конца не разобрался… Поговорим об этом как-нибудь потом, ладно? Единственно, что могу сказать: в это трудное для нас время, когда поставлена на карту наша жизнь, каждый, выбирая свой путь, должен прежде всего сам для себя решить: признавать существование Бога или отрицать его. Иного не дано. И мне кажется, что, если сделать выбор в пользу первого, все решается гораздо легче и проще. Для меня это непреложная истина, а не просто очередная попытка ухватиться за соломинку. Именно потому, что я твердо усвоил для себя эту истину, я не отчаялся, заболев туберкулезом, а вступил с ним в борьбу, прошел курс климатотерапии и сумел избежать смерти. Может быть, ты боишься, что климатотерапия сопряжена с жестокими ограничениями? Что ж, мне в самом деле стоило отчаянных усилий выкарабкаться из пропасти смерти, но все это ничто в сравнении с трудностями, которые возникали у меня, к примеру, при изучении физики или астрономии. Так что не беспокойся, все будет хорошо. Это куда проще, чем твоя экономика. Поверим же в то, что мы избранники Божьи, и будем стойкими. Правда, Морис?

И Морис и Жан весело кивнули ему в ответ, и у меня сразу стало легче на душе.

В тот вечер, вернувшись в палату, я сразу же натянул на себя свитер и, готовый подвергнуться климатотерапии, вышел на балкончик и растянулся в шезлонге. Прямо передо мной в далеком чистом небе мерцали бесчисленные звезды. Я сказал себе, что должен полностью отрешиться от всяких мыслей, однако откуда-то из звездной бездны до меня донеслись слова Жака о Боге, они настойчиво звучали у меня в голове, как я ни старался забыться. В конце концов мое сердце откликнулось на этот зов.

Значит, туберкулез — это знак Божьей любви?

Значит, Бог нарочно перенес меня сюда, в эту горную местность, чтобы я стал гордостью леса, а не оставался неприметным деревцем?

Могу ли я поверить в такую нелепицу? Да и что это за Бог такой, о котором говорил наш гениальный физик?..

В конце концов я стал сурово корить себя: «Ведь даже для жены и дочери я теперь все равно что покойник»…

Я общался с Жаком и двумя его товарищами за обедом и ужином, а также в часы предписанных нам в то время так называемых принудительных прогулок: мы должны были обязательно гулять по полчаса утром и по часу после обеда. Не помню, сколько времени прошло с того нашего первого разговора, но однажды во время утренней прогулки Жак доверительно сказал мне:

— Я давно уже мечтал познакомиться с японцем, но все не получалось. И вот теперь моя мечта осуществилась, более того, мы с тобой стали друзьями по несчастью, нас объединила общая болезнь, я воспринимаю это как подарок судьбы и очень этому рад.

Он подробно рассказал мне, что имел в виду, и я был поражен, ибо речь снова зашла о Боге.

— С двух лет я жил с родителями в Париже, но по происхождению я голландец. Морис с Жаном об этом не знают. Однажды, я учился тогда в третьем классе начальной школы, родители пригласили на субботний ужин одного известного французского ученого. Беседуя с ними за столом, он сказал: «На земном шаре живут разные народы, но только французы и японцы — это нации, избранные Богом. Я пришел к этому твердому убеждению после того, как объехал весь мир и познакомился с людьми разных национальностей». Наверняка он говорил не только об этом, но именно эти его слова как огнем опалили мое детское сердце. Ты не представляешь, как я потом страдал! Ведь я-то голландец, а значит, не являюсь Божьим избранником. Я так горевал, так просил родителей разрешить мне принять французское гражданство… В конце концов мне удалось стать французом. Моя мать была француженкой, я настоял на том, чтобы взять ее фамилию, в результате и фактически и номинально стал настоящим французом.

— Неужели уже с самого раннего детства Бог был отправной точкой всех твоих действий? — не утерпев, спросил я. — И ты никогда не жалел, что сменил гражданство?

— Ну, я с детства отличался основательностью. А что касается этого пресловутого гражданства, то, в конце концов, какая разница, где ты живешь? Вот только в 1914 году, когда началась Первая мировая война, я натерпелся страха. Будь я тремя годами старше, мне бы, наверное, пришлось пожалеть, что я поменял гражданство. Ведь на фронт без всяких разговоров отправляли всех достигших определенного возраста. А я решительный противник войны. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что еще ребенком инстинктивно ощущал присутствие Бога, того Бога, о котором говорил тогда за ужином наш гость, того Бога, каким я представляю Его себе теперь — единого Бога, Творца Вселенной… И еще, с тех давних времен я мечтал увидеть Японию, вторую страну, избранную Богом. Но мне это так и не удалось. Более того, даже с японцами я никогда не встречался… Я прочел о Японии все книги, какие только смог достать, и понял, что у японцев много общего с французами: они так же восприимчивы к цвету, так же четко мыслят… Но мне ни разу не удалось встретиться и поговорить с настоящим японцем. Ты не представляешь себе, как я обрадовался, узнав, что, когда Япония, начиная с шестнадцатого века, проводила политику изоляции, единственной страной, с которой она поддерживала отношения, была Голландия! Я разыскал всю литературу по тому периоду и жадно прочел ее, но так и остался неудовлетворенным. И вот я попал сюда, познакомился с тобой, и наконец осуществилась моя давняя мечта…

А, так, значит, и для него я всего лишь представитель японского народа! Мне было больно это сознавать, поэтому я не стал расспрашивать Жака о Боге и, отгуляв положенные полчаса, расстался с ним, чтобы в одиночестве вернуться в «Режину».

Месяца через полтора после того, как я приехал в высокогорный санаторий, мне продлили утреннюю прогулку до одного часа, и в первое же воскресное утро я решил пойти вместе с тремя приятелями в церковь, послушать мессу, однако когда мы, выйдя из отеля и спустившись вниз по склону, оказались на перекрестке, то не стали почему-то сворачивать к поселку, где находилась церковь, а выбрали другую дорогу, в сторону пастбища. На мой недоуменный вопрос мне объяснили, что они давно уже не ходят на мессу в церковь, что Жак нашел для всей троицы новое место для молитв.

Поднявшись на вершину холма по тропинке, ведущей через пастбище, мы оказались перед огромной скалой, за которой начинался спуск вниз. Местные пастухи называли эту скалу Скалой Чудес. Рядом была небольшая ровная площадка, она-то и стала для Жака и его друзей новым храмом.

— Пастухи говорят, что стоит лучам заходящего солнца коснуться этой скалы, как на ней появляется видный из любого уголка пастбища золотой крест, правда, сам я еще ни разу его не видел. Но посмотри, вон, вдалеке горы, там граница со Швейцарией! А еще дальше — снежные вершины Альп! Ну не чудесно ли, что с такого вроде бы небольшого холма открываются поистине необозримые дали? Здесь я могу с чистым сердцем возносить молитву: «Господи Боже наш, иже еси на Небесех…»

Жак говорил совершенно серьезно, да и в самом деле огромное ярко-синее небо, на котором не было ни облачка, словно готово было принять меня в свои объятия. Я глубоко вздохнул и, как только мои спутники приступили к благоговейной молитве, не желая отставать от них, возвел глаза к небу, однако его пронзительная синева так потрясла меня, что у меня вдруг возник вопрос, которого я никогда не задавал себе прежде: «А, собственно, что это такое, синее небо?»

— Снег здесь выпадает рано, — сказал, обращаясь ко мне, Жак, — очень скоро вокруг будет белым-бело. Говорят, зима — лучшее время для лечения туберкулеза, и в Отвиль съезжаются туберкулезники со всей Франции. Когда выпадет снег, отсюда до самой швейцарской границы будет расстилаться белая равнина, и все захотят молиться здесь, уразумев, что это место сам Господь подготовил для наших молитв.