Книга о Боге - Сэридзава Кодзиро - Страница 26

— Это же прекрасно, Жак! — воскликнул я. — В школе я изучал закон сохранения энергии, из него ведь тоже следует, что вот этот я, стоящий здесь перед вами, равно как и моя душа, иначе говоря — вся совокупность моей энергии не может никуда исчезнуть, так почему бы не предположить, что после моей смерти она поднимется к небу, станет энергией атмосферы и, обретя вечную жизнь, одновременно будет питать все живое на земле?.. Если тебе удастся это доказать, люди уже при жизни смогут обрести душевный покой. Это же просто замечательно!

Жак с благодарностью пожал мне руку:

— Именно. Значит, ты понял? Спасибо. Однако я не собираюсь заниматься только этой проблемой, у меня есть еще более далеко идущие планы… И надо же было застрять в этой клинике! Я зря теряю драгоценное время…

— Посмотрите-ка, — окликнул нас Морис, — какой красивый закат!

За горную гряду со стороны департамента Эн опускался огромный огненный шар, под охваченным алым пламенем небом нежно розовела снежная равнина. Мы с Жаком были так взволнованы величием его идей, что и не заметили этой захватывающей дух красоты…

Две недели спустя после очередного обследования профессор Д., как и предсказывал Жак, разрешил мне покинуть Отвиль, как только окончатся весенние торжества.

— Вы славно помедитировали — улыбнулся мне профессор и добавил: — Вы мой первый пациент из Японии, благодаря вам я понял, что представляют собой самураи с их харакири, каковы их стоицизм и физическая выносливость. Благодаря этому стоицизму и этой выносливости вы за короткий срок справились с туберкулезом, надеюсь, они и впредь помогут вам строго соблюдать все мои предписания.

Предписания же эти были таковы.

Помнить, что полностью я не излечился, а посему должен в течение минимум десяти лет каждый день после обеда уделять два часа природному лечению. Период с июня по октябрь мне следует проводить во Франции или в Швейцарии, в местности, расположенной на высоте в 1500 метров над уровнем моря. Изучив климатические условия Японии, профессор пришел к выводу, что с конца ноября по март воздух в окрестностях Токио достаточно сухой, поэтому в конце ноября мне не возбраняется возвращаться на родину на одном из французских судов. Больным туберкулезом строго запрещено дышать морским воздухом, но, учитывая то обстоятельство, что я не имею возможности проводить во Франции весь год, а также принимая во внимание оснащенность французских судов новейшим оборудованием, мне разрешается сорокадневное путешествие морем в каюте первого класса, то есть в условиях, сводящих опасность рецидива болезни практически к нулю. И еще: поскольку летом в Японии влажность воздуха слишком велика, мне следует проводить летние месяцы в удаленных от моря районах на высоте более тысячи метров над уровнем моря.

Внезапно открывшаяся передо мной возможность вернуться в Японию так обрадовала и так взволновала меня, что я не обратил особого внимания на предостережения профессора.

В тот же день за обедом я сообщил своим друзьям о том, что профессор Д. разрешил мне покинуть санаторий. Все закричали от радости, немало удивив людей, сидящих за соседними столиками. Очевидно, через официанта моя радостная новость быстро разнеслась по залу, во всяком случае люди, сидящие за дальними столиками, и те, кто помогал мне с французским, и многие другие стали приветливо кивать мне, поднимая в мою сторону бокалы с вином. Когда после обеда подали десерт, Жак сказал, обращаясь ко всем:

— Это замечательно, что все мы одновременно сможем уехать из клиники. В связи с этим мне хотелось бы посоветоваться с вами вот о чем. Я присутствовал на прошлогоднем праздновании Пасхи и поразился, насколько все это выглядело глупо и нелепо. Что, если нам уехать раньше и встретить Пасху дома? Я поговорю с профессором Д. и с профессором Е. и упрошу их нас отпустить. Конечно, если кто-то из вас захочет справлять Пасху здесь и уехать после нее, то можно и отложить отъезд на несколько дней… Так или иначе, предлагаю до самого конца соблюдать здешние правила и вести регулярный образ жизни, как мы делали это до сих пор.

Конечно же все мы были согласны. И уже со следующего дня приступили к осуществлению своего плана: не отлынивая, старательно лечились, встретили апрель бодрыми и окрепшими, так что оба профессора единодушно согласились удовлетворить просьбу Жака.

За четыре дня до праздника Пасхи мы решили во время вечерней прогулки в последний раз подняться к нашей Скале Чудес, отметив таким образом свое расставание. Снег растаял несколько дней назад, и равнина внизу сразу же покрылась зелеными ростками примул. А в этот день, поднимаясь к скале, мы увидели, что все примулы выпустили нежно-розовые соцветия, игравшие в солнечных лучах.

— Даже примулы поздравляют нас с исцелением, — сказал Жан, и мы решили не идти к скале, как обычно, кружным путем, а пройти прямо через покрытый цветами луг. И невольно подумали разом: «Вот оно. Царствие Небесное, ведь именно так изображают его на картинах». Выйдя на площадку перед Скалой Чудес, мы долго смотрели вокруг.

— Что ж, давайте вознесем благодарственную молитву Великому Богу, — сказал Жак, и все стали молиться, благоговейно сложив руки и воздев глаза к небу. В тот миг я не только осознал, что Бог существует, но и преисполнился твердой уверенности в том, что он, этот Бог, постоянно защищает и охраняет нас.

— Мы поддерживали и вдохновляли друг друга, находясь на грани жизни и смерти, — продолжал Жак, — узы светлой дружбы связали нас, эта дружба будет жить вечно, пока живы мы сами. Однако время, проведенное здесь, прошло для нас впустую, мы растратили драгоценные мгновения нашей юности, и теперь, для того чтобы возместить утраченное, для того чтобы выполнить миссию, возложенную на нас Великим Богом, нам потребуется по крайней мере четверть века. Так давайте же, ради наших общих усилий, проведем это время не сообщаясь друг с другом, а потом через двадцать пять лет снова соберемся здесь и все вместе возблагодарим Бога за то, что Он даровал нам счастливую зрелость. Клянусь перед лицом Господа, что эти двадцать пять лет я посвящу неустанной борьбе за осуществление того, о чем уже говорил вам. Теперь ты, Морис.

— Клянусь, что, выполняя волю Бога, я унаследую дело отца, что не пожалею сил, помогая бедным, что через двадцать пять лет вернусь сюда бодрым и здоровым и приглашу вас всех в свой дом. Теперь ты, Жан.

— Закончив университет, я посвящу себя освобождению женщин и начну с реформы женской одежды. Вместе с несколькими своими школьными друзьями я открою магазин женского платья и буду производить и продавать женскую одежду. Это то дело, которого ждет от меня Господь. Надеюсь, что сумею по крайней мере освободить женщин от корсетов, и через двадцать пять лет вы разделите со мной эту радость. А теперь ты, Кодзиро.

— Я осознал, что Богу угодно сделать меня писателем. В результате я могу теперь вернуться на родину. Надеюсь, что Бог не оставит меня и даст мне достаточно сил для того, чтобы через двадцать пять лет вы смогли прочитать хотя бы одно мое произведение по-французски.

Потом мы все взялись за руки и встали в круг. Жак поднял лицо к небу и по-латыни произнес слова молитвы, прозвучавшей для меня совершенно как церковный гимн. И Морис и Жан, склонив головы, с серьезными лицами слушали его и в конце тихонько подхватили: «Аминь…» Глядя на них, я невольно отметил про себя, что так, наверное, у них принято, однако у меня возникло совершенно отчетливое ощущение, что небеса вбирают в себя похожую на церковный гимн молитву Жака.

Когда он закончил, откуда-то издалека, словно вторя молитве, послышался тихий голос флейты. Все прислушались, и Морис тихо сказал:

— Наверное, пастухи упражняются. Ведь здесь не принято выводить отары овец на пастбища до Пасхи.

Но, посмотрев вниз, мы не увидели никаких пастухов, на французской территории цвели примулы, на швейцарской — пятнами белел снег. С глубоким волнением, понимая, что видим все это в последний раз, мы всматривались в ослепительно-белую гряду Альпийских гор на горизонте, но тут Жак окликнул нас: