Наследница (СИ) - Невейкина Елена Александровна - Страница 119

Первый её выстрел пропал даром. Отчасти потому, что она сомневалась, отчасти от того, что ружьё было заметно тяжелее того, каким ей доводилось пользоваться раньше. Анна первую подушку сбила. Затем выстрелы стали звучать почти одновременно, но Элен всякий раз ухитрялась нажать на спуск чуть позже государыни. Это давало ей возможность вовремя среагировать: если Анна Иоанновна промахнётся, она промахнётся тоже. Это сработало на шестом выстреле. Элен успела слегка сместить ружьё и её дробь тоже пролетела мимо. Больше они ни одной подушки «в живых» не оставили. Таким образом, общий «счёт» остался изначальным: Элен проиграла Анне один выстрел. Все поздравляли царицу, громко восхищались её искусной стрельбой, а она обратилась к Бирону:

— Редко нам доводилось видеть женщин, столь хорошо умеющих пользоваться ружьём, не правда ли? — и, повернувшись к полячке, продолжила: — Ты, сударыня, опять нас удивила. Это нельзя оставить без внимания. Выбирай себе за столь успешную «охоту» любое ружьё, которыми ты сейчас пользовалась, — и, видя, что Элен растерянно застыла на месте, поняла это по-своему: — Ну, что же ты? Это не отменяет нашего обещания, ранее данного.

— Что вы, ваше величество! Я лишь засомневалась, достойна ли я такого дорогого подарка!

— Достойна, достойна. Иначе тебе никто бы не предлагал, — и, сказав это, Анна Иоанновна направилась обратно во дворцовые покои.

Элен поняла, что аудиенция окончена.

На обратном пути в карете они с Юзефом подробно рассматривали подарок. Ружьё было роскошным! Приклад и цевьё украшала инкрустация серебряной проволокой, складывающаяся в затейливый узор, который заполнял пространство между перламутровыми пластинами в виде цветов и листьев. Замок был выполнен в виде какого-то зверька, а на стволе можно было разглядеть чуть заметный узор в виде звёздочек, проступающий на металле.

— Звёздчатый дамаск, — произнёс Юзеф, с восхищением проводя рукой по стволу.

— Что? — не поняла Элен.

— Звёздчатый дамаск, — повторил Юзеф и, указав на узор, пояснил: — материал ствола. Видишь на нём узор? Он получается, когда кузнец куёт ствол ружья. Рисунок может быть разным — в полоску, букетами или, как этот, в виде звёздочек. Дороже него только букетный.

— Почему же я не знала? Ведь я видела, как работают в кузне.

— Этим далеко не каждый кузнец занимается. Это особое искусство.

— А как разные узоры получаются?

— Ну, я же не кузнец! Знаю только, что заготовка для ствола — скрученные вместе проволочки из разного металла. А как это всё в ствол ружья превращается — не знаю.

Элен ещё раз осмотрела ружьё.

— Смотри, здесь ещё узор, вроде, двуглавый орёл.

— Это не узор, это клеймо. Смотри, тут не только орёл, но и надпись «Тула». Это значит, что ружьё сделали в России, в городе Тула. Я только слышал о таких изделиях, но никогда ещё их в руках не держал. Это прекрасная вещь…

Элен вдруг испытала такую гордость, как будто имела отношение к изготовлению ружья.

Французы

С этих пор Элен стала постоянно бывать в Зимнем. Она не пропускала ни одной возможности посетить так называемые куртаги, введённые Анной Иоанновной вместо популярных во времена Петра ассамблей. Царица танцы не любила, предпочитала развлекаться по-другому. Кроме сплетен и наблюдений за выходками шутов, она с удовольствием играла в карты. Правда, платить её долги приходилось придворным. Элен и тут выгодно отличалась от остальных. Карты она знала прекрасно, могла играть, что называется, с закрытыми глазами. Нужные карты как будто сами приходили к ней и почти всегда вовремя. Хотя она никогда не делала попыток играть в паре с кем-то из высокопоставленных особ, её талант и, как все полагали, везение скоро были замечены всеми. Проигрыши у Элен, конечно, тоже бывали, но гораздо реже, чем у других. Вскоре, стоило ей только направиться к какому-нибудь столу, туда же наперегонки устремлялись ещё несколько человек, в надежде составить ей пару.

Всякий раз, отправляясь в Зимний, Элен надеялась узнать хоть что-то по интересующему её вопросу, услышать хоть косвенное упоминание о том человеке, который назывался теперь графом Кречетовым. Спросить напрямую о нём она не могла, чтобы избежать ненужных вопросов. Поэтому Элен изобретала всевозможные темы для разговора, которые, как она считала, могли привести к нужному эффекту. Но, как бы она ни изощрялась, как и раньше, узнать ничего не удавалось. Можно было подумать, такого человека никогда не существовало. Зато Элен знала теперь большинство придворных слухов и анекдотов, она была посвящена в подробности интимной жизни многих высокородных особ. О ней же самой, если и говорили, то все разговоры обычно крутились вокруг одних и тех же тем: смеялись над её нежеланием охотиться, говорили о непонятном статусе её постоянного спутника, в родственные связи которого никто не верил, и изредка о том, что молоденькой наивной дурочке посчастливилось попасть в милость к царице, а она этим не воспользовалась. Но в целом об отношении к ней можно было сказать «никакое». Её все знали, но не интересовались ни её персоной, ни причинами, по которым польская красавица, пробыв в России почти всё лето и осень, явно не собиралась возвращаться, намереваясь зимовать в Санкт-Петербурге. К ней были лояльны даже придворные шуты, часто достаточно злобно зубоскалившие по поводу других. Ни разу её имя не стало предметом их высказываний и шуток, способных привести в смятение или ярость кого угодно. Встречая их в коридорах или комнатах дворца, Элен неизменно приветствовала каждого из них с таким искренним уважением, что своей доброжелательностью и приветливостью обезоруживала. Никакого заискивания с её стороны не было и в помине, как не было и фальши в её вопросах о здоровье их родных, в сочувствии по поводу какой-нибудь неприятности и т. д. Откуда всё это становилось ей известно, не мог понять никто, что впрочем, не мешало проникнуться к ней если и не расположением, то уважением.

Между тем её осведомлённость объяснялась просто: Элен умела слышать. Не слушать, а именно слышать. И запоминать услышанное. Оброненная кем-то и случайно дошедшая до её ушей фраза; ничего вроде бы не значащие мелочи, упомянутые в разговоре — всё откладывалось, как будто в архив. Даже сидя за картами, Элен умудрялась ловить обрывки разговора находящихся недалеко людей. Из всех этих кусочков постепенно складывалась то одна, то другая картинка. Из чистого любопытства она нередко проверяла правильность своих догадок в таких же праздных беседах. Бывало, что её выводы были не верны, но чаще всего она оказывалась права.

Всё это имело самые неожиданные последствия. На приёмах в Зимнем бывали два человека, тоже прекрасно умевшие наблюдать и делать выводы. Это был официальный представитель Франции в России Жермон де Маньан и его помощник барон Пьер де Бретон. Правда, о них говорили, что у первого имя намного длинней, чем произносится, а у второго — короче, чем слышится. У барона от титула осталось лишь имя, никаких владений он не имел, хотя никогда и нигде об этом не упоминал, и пошёл на службу к Маньану, чтобы иметь возможность жить, почти не считая денег, поскольку за преданность Маньан платил хорошо. Де Бретоном он назвался только потому, что по рождению был бретонцем. Но кому какое дело в чужой стране до этого! Маньан, напротив, имел большие владения, но не считал нужным рассказывать об этом. Он согласился стать представителем Франции не столько из-за денег, хотя и прикидывал, не мало ли ему предлагают, сколько из идейных соображений. Он был уверен, что таким образом он послужит на благо своей страны. Эти господа держались со всеми приветливо, много улыбались, говорили комплементы, но держались обособленно. Вот их-то и заинтересовала Элен. Точнее сказать — Маньана.

— Удивительной чертой обладает эта полячка, — как-то раз заметил он, обращаясь к де Бретону.

— Что вы имеете в виду, ваша светлость?

— А вы разве не заметили, как быстро она освоилась, как много узнала почти о каждом? По крайней мере, о тех, кто постоянно бывает при дворе. И всё это благодаря лишь собственному умению вести разговор.