Камень, брошенный богом - Федорцов Игорь Владимирович - Страница 47

— Ой! Моя фибула! — огорченно вскрикнула Югоне, окончательно покидая мои объятья в поисках оброненной драгоценности. По правде я не заметил, что бы с нее что-нибудь пропало.

— Вы, что-то потеряли, — учтиво поинтересовался я у нее.

— Фибула! Аметистовый трилистник! Она упала в траву!

Я посмотрел под ноги. В таких зарослях ее будет трудно отыскать. Если конечно фибула действительно упала.

— Я подарю вам новую, — пообещал я расстроенной маркизе.

— Нет! Нет! Она дорога мне как память. К тому же фибула очень старинная.

— Тогда давайте поищем, — предложил я маркизе, предприняв попытку снова заключить ее в объятья.

— Ох, эти противные букашки я так их боюсь, — запричитала маркиза, не даваясь в мои загребущие руки.

— Хорошо, отойдите в сторону, я поищу, — вызвался я добровольцем.

Югоне отступила назад, оставив меня шарить в траве. Поиски были долгими и успешными. Фибулу я нашел. Выхватив из моих рук обретенную пропажу, и послав мне воздушный поцелуй, Югоне убежала, чуть ли не вприпрыжку. Глядя ей вслед, я прикидывал, какую бриллиантовую безделицу ей следовало подарить, что бы она оказалась более покладистой.

Оставшись один, я присел на осколок каменной плиты. Над поверхностью трав, над желтыми, белыми, голубыми, бледно-розовыми чашечками цветов, порхали беззаботные бабочки, жужжали упрямцы шмели и работяги пчелы.

— Надеюсь, больше ни кто не приволочется, — пожелал я себе, приглядывая новое место завалиться на боковую.

Надеждам моим было суждено разбиться, что вольному бригу о подлый риф.

— Ваше сиятельство! — позвали меня робко.

Я обернулся. Из-за черной стелы, боязливо выглядывала служанка, прихваченная из Эль Гураба.

— Ваше Сиятельство, — повторила она обращение.

— Ваше Сиятельство весь здесь до копейки. Дальше что? — в недовольстве рыкнул я и, намереваясь побыстрее разделаться с очередной напастью, энергично поманил нарушительницу графского покоя.

Девица, путаясь подолом в высокой траве и запинаясь в рытвинах, подошла. Приятное личико её густо покраснело.

Рейтары, сучье племя напоили, — заподозрил я бравых ребятушек в глупой шутке. Но, приглядевшись внимательней, обвинение с подопечных Альвара снял. Служанка боялась меня до столбнячных судорог.

— Я… Я…, — зазаикалась от лишних переживаний девушка.

— Внятней и живее, — в приказном порядке поторопил я не в меру трусившую деву.

— Я хотела попросить вас за брата, — набравшись смелости, выпалила она и зажмурилась от собственной дерзости.

Вот так кумовство с заднего двора и торит дорожку в большом мире, — нахмурился я, не зная, что и ответить.

— Как тебя звать, — спросил для начала я радетельницу за родственника.

— Элия.

— Так что с твоим братом, Элия? — задал я, следующий вопрос, разглядывая неурочную просительницу. Стройна, миловидна и, не смотря на юность лет вполне сформирована. Невеста вся в прыщах, дозрела, значит*. В прочем прыщей у неё не имелось.

— Он… он сидит в тюремном подвале Эль Гураба.

— Прискорбно, дитя мое, прискорбно, — сочувственно завздыхал я добрым дядюшкой. — И что он натворил?

— Он задолжал… Совсем не много… — и не успел я уточнить у Элии, на какую сумму влетел еёшный братец кролик, что его маринуют в каталажке, как она, запинаясь на каждой букве, каждом слоге и слове, предложила. — Если я сделаю кое-что для вас… Если вы… То тогда… Вы простите Доэля и отпустите его домой…

Ух, ты! — опешил я от заманчивого бартера и слегка напрягся. Не скажу где!

— Садись, — указал я девушке на замшелую базальтину.

Элия торопливо закивала и принялась расшнуровывать платье.

— Сказано садись, а не ложись, — поправил я её. — Что бы сесть ни чего снимать не надо.

Запунцовив пуще прежнего, Элия села на краешек камня.

Руки у нее дрожали на манер моих с озверенного похмелья.

— У меня еще не было мужчины, — голос Элии стал тихим-тихим, почти беззвучным. — Он должен всего пятьдесят золотых реалов, — она тихонько всхлипнула. — Он болен… И у меня больше никого нет. Совсем-совсем. Отпустите его…

Ну, почему я не злодей? — с ироничной издевкой вздохнул я. — Явил бы высочайшую милость. Порушил девичью честь, — и вторично присмотревшись к девушке, сокрушенно покачал головой. — Ох, не правильно меня воспитывали, ох, неправильно!

— Хорошо, — согласился я с просьбой. — Я освобожу твоего брата, — и тут же пожалел. Элия опять принялась теребить шнуровку платья. — Освобожу под твое поручительство вернуть долг, — остановил я шуструю деву.

Она не поверила не единому моему слову. Точнее, не поверила, что Гонзаго так просто возьмет и выпустит брата из тюряги.

Честного человека её взгляд бы оскорбил.

Значит Гонзаго, ебун косоголовый, взаимозачеты натурой практиковал, — обвинил я двойника. Сурово, но с пониманием. — Мне что делать? Не землю же есть!

— Поручительства достаточно, — заверил я девушку. И желая, поскорее завершить неприятный разговор сказал. — А теперь ступай к сеньоре Валери. Ступай!!!

Элия нерешительно поднялась.

Эх, а титьки то у неё какие! И попа ладная! — екнуло у меня, где то в области печенки и в голове пронеслась подленькая мыслишка.

Девушка ушла, оглядываясь через каждый шаг. Когда она скрылась, мысленно перекрестился.

Сучимся, господин герой, — упрекнул я себя за еканье в организме. Но известно, герои не всякий раз снисходят до оправданий. Даже перед собой.

Мой взор непроизвольно вернулся к стеле, за которой пряталась и за которой исчезла девушка. На темном боку камня едва заметно выделялась алебастровое пятно. На поверхности пятна рука вандала грубо процарапала не замысловатый крендель, отдаленно напоминающий сердце пробитое стрелой. Дурной пример заразительный, и я, вот лень-матушка, переполз к монолиту для увековеченья своего пребывания в здешних краях. Сидя на корточках, кончиком дагассы уверенно вывел под начертанным знаком двухстрочное "Лех фон Вирхофф". Надпись получилась ровной и симпатичной. Подправляя хвостик последнего "ф", я неосторожно усилил нажатие. Клинок, проломив непрочный алебастровый слой, провалился в пустоту.

Подозрительно оглядевшись вокруг, если это лаз в пещеру Али Бабы, не обязательно оповещать об открытие посторонних, я живо расковырял алебастр. В неглубокой нише хранился тугой сверток кожи, испещренной незнакомыми письменами, похожими на курячьи следы.

— Не мешает граматешки набраться, — высказал я вслух пожелание и развернул находку.

В свертке два футляра, побольше и поменьше. Понятно, руки потянулись к большему и открыли его. На розовом бархате лежала золотая змея. Клыкастые челюсти твари надежно сцеплены с шишкастым хвостом в замок. Но сама рептилия — так ошейник, а на нем — подвеска, в золотом обруче жуткий до правдоподобия глаз, выполненный неведомо из чего и производивший неприятное ощущение будто держишь на ладони не чудачество ювелира, а настоящий орган, пусть и не человеческий.

— Если счастье повернулось к вам лохматою…, — призадумался я, как поступить и, не мудрствуя скорехонько спрятал находку под одежду.

Управившись с содержимым одного футляра, открыл второй. В меньшем обнаружился изумрудный клык величиной с мизинец.

— Дантист умелец, слов нет, — удивился находке я. — Спрашивается, в чей чудесный ротик, готовили, сей дорогостоящий протез?

Не придя ни к какому выводу, по-хозяйски прибрал и вторую находку, приобщив её к монете, полученной в "Голубке и горлице".

В размышлениях о непредсказуемости Судьбы, могущей ни за что ни про что щедро одарить или до последнего обобрать, я слонялся среди безмолвных руин. Не ошиблась ли старушенция, всучив мне земные богатства? Не надумала ли компенсировать перепавшие от неё на мою долю зуботычины? Или авансировала получение новых?