В краю молчаливого эха - Меньшов Александр - Страница 25

В Погостовую Яму вошли спустя где-то полчаса. Всю дорогу Бор молчал, что-то обдумывал, кидая косые взгляды на своих товарищей.

Последним плёлся Семён. Он с живым интересом в глазах разглядывал округу, тайно сравнивая сей край со своей деревушкой.

«А у нас… — сам себе рассказывал Прутик, вспоминая Заячье и его обитателей. Темы касались любых вещей. Вот к примеру: — Нет, наши яблоньки повыше будут! — или: — Земля у нас жирная. Кинешь горсть семян и сразу как попрёт… что бешеное…»

Так незаметно пришли ко двору Бузы. В невысоком каменном заборе виднелась аккуратная дверь, выкрашенная зелёной краской. Бор осторожно потянул за железное кольцо, тут же скрипнули петли.

— Эй, хозяева дома есть! — зычно прокричал северянин, входя в подворье.

Здесь мирно бродили куры. Откуда-то вылез лохматый старый пёс. Он лениво потянулся и затем побежал обнюхивать гостей, а именно Семёна, поскольку тот оказался ближе всех к собаке. Прутик, было, попятился, но тут же себя остановил, мол, негоже человеку какой-то твари блохастой бояться. Пёс сделал несколько шагов, радостно виляя хвостом, но тут он заметил Бора.

Собака застыла в лёгком ступоре, а потом понурив голову, засеменила назад в свой закуток.

«Даже животные его опасаются, — заметил про себя Прутик. — Вот уж действительно, странность какая».

Возле одного здания, судя по всему являющегося мастерской, лежала целая гора глины, уже очищенной от корешков, веточек, камней и прочего мусора. Вход внутрь помещения был невысокий, дверь хлипенькая. Первосвет, обогнавший всех своих товарищей, резко остановился и с каким-то удивлением стал глядеть на проём, словно оценивая, протолкнётся он тут или нет.

Из трубы над крышей стелился густой чёрный дым. Ветер подхватывал его и уносил в сторону домашнего виноградника.

— Для обжига посуды здесь применяют граб, — сказал Семён, кивая на целую стену пиленых поленьев. Они были аккуратно сложены недалеко от колодца. — Отсюда и название керамики.

Бор остановился, поглядел на дрова, потом на Прутика, и вдруг потянул носом воздух.

Тут скрипнула дверь и из темного нутра немаленькой гончарной мастерской выглянула крупная голова.

— Добрый день! — поторопился поздороваться Первосвет. Он стоял ближе всех.

Дверь раскрылась полностью и гости увидели хозяина. Это был полненький коротконогий человек с длинными черными усами, доходящими до груди, одетый в широкий кожаный фартук. У него было сморщенная потемневшая со временем кожа, сухие жилистые ладони. Семёну вдруг подумалось, будто это своего рода отпечаток ремесла, приведший к тому, что человек перед ними стал сам чем-то напоминать кусок высохшей глины. Позади него Прутик увидел раскаленный зев приземистой кирпичной печи, а ещё чуть в стороне полки, которые до самого потолка были заставлены знаменитой грабовской посудой.

— Вы ко мне? — с сильным акцентом спрашивал хозяин.

— А вы и есть Буза? — выступил вперёд Бор.

Гончар неспешно вышел из мастерской, а следом за ним показалось ещё трое человек разного возраста. Очевидно, помощники.

— Да… то аз эсте! Цова бы требля? — он почему-то перешёл на своё наречие.

Северянин нервно закусил верхнюю губу и повернулся к Семёну. Тот сразу сообразил, что от него требуется:

— Он спрашивает, мол, чего нам надобно?

Бор сощурился, и несколько по-иному (как показалось Семёну), глянул на него. Может, даже с каким-то уважением. Лёгкий кивок головы, как бы говорящий: «Ну, Прутик, давай, смелей». И тот зачирикал:

— Да рэцимо, вы хочатсе вьязыть ижделки у прэдграду? (Говорят, вы хотите отвезти свои изделия в слободку?) Пут той неварна. (Дорога опасная). Намо рэкли, надто жи вас ёсци потрэба за зашчитом. (Нам рассказали, что у вас есть необходимость в охране.)

Буза широко улыбнулся. Было не понятно, что его так развеселило: то ли акцент Семёна, то ли «подготовленность» гостей.

— Да, — закивал головой хозяин, переходя на канийский, — мы собирались отвезти в слободку у замка Валиров кое-что из своих ижделков.

— Слышал, вы отличный мастер, — заметил Бор. — Это же ваше клеймо: виноградная гроздь?

— Моё! — подбоченился Буза. — А что?

— Я видел вашу посуду в дорогих лавках Новограда.

— И что? Берут?

— Конечно, — улыбнулся Бор. Мягко улыбнулся, примиряюще.

Грабская посуда. Это была особая разновидность керамики. По-простому её называли задымленной, «седой», закуренной. А всё от того, что она была чёрного цвета. И дело не только в глине, вернее, смеси разных глин, а в технике изготовления, секрет которых был известен только гончарам из Погостовой Ямы.

— Вот что… посуду я продал.

— Уже? И кому?

— Ярославе, дочке покойного Спиридона Глебова. Она купила у меня достаточно всяких штучек… А вообще Ярослава давно собирается отправиться в Удел Валиров.

Бор чуток улыбнулся и поблагодарил мастера за информацию.

Едва он вышел на улицу, как не преминул заметить своим товарищам:

— Смотрю, наша поездка в Старую слободку начинает напоминать игру: «Пойди, найди».

Первосвет громко захохотал.

Через полчаса удалось найти дом Глебовой. Ярослава оказалась относительно молодой женщиной. Она как раз стояла у себя на пороге и отдавал какие-то приказы работникам.

Завидев вошедших гостей, она тут же замолчала и пристально стала вглядываться, в особенности в Бора. Тот учтиво поздоровался, представился и приблизился к ней.

Несколько минут он пояснял кто такой и зачем пожаловал. Всё это время Глебова несколько напряжённо покусывала губы, но, наконец, уловив суть разговора, позволила себе немного расслабиться.

— Я подумала, что вы от Лыкова, — откашлявшись, проговорила она.

Первосвет перехватил взгляд Ярославы. Она хоть и продолжала вести разговор с Бором, но периодически как-то по особенному поглядывала на гиганта.

Так ему сейчас казалось… или хотелось… Первосвет не мог пока понять, что происходит, но знал точно — Глебова ему импонировала.

Он любовался её густыми каштановыми локонами, ниспадающих на плечи. Они изящно «волновались», едва Ярослава только чуток поворачивала тонкую белоснежную шейку.

Глебова была одета в голубой кафтан, полы которого были расшиты золотыми лилиями. Такое платье явно дело рук эльфийских мастеров. И даже не смотря на принадлежность оного к мужскому и стилю, да и покрою, кафтан как никогда подходил и к её фигуре… да и вообще…

— Ваш друг во мне сейчас дыру сделает! — улыбнулась Глебова, указывая Бору на Первосвета.

Северянин запнулся на полуслове и обернулся к своему товарищу.

— Что? — не понял тот, клипая глазами.

От проницательного Бора ничего не укрылась. Он едва сдержал ухмылочку и вновь вернулся к разговору с Глебовой.

— Ехать в Старую слободку я, конечно, планирую, — деловито защебетала Ярослава. — Но не раньше, чем дня через три, а то и четыре… пять… Не всё готово.

— Что-то не так?

— А что тут может быть так? — сказала девушка с каким-то вызовом.

Она гордо вздёрнула голову и насупилась.

Надо сказать, что в ней было много мужского. Даже чрезмерно много. Вот так глядишь — симпатичная молодая женщина, а пообщаешься…

«Однако, — усмехнулся про себя Бор, — Первосвет, кажется, ничего подобного в ней не замечает. Кровь-то, гляжу, кипит!»

Судя по всему, Глебова была из «жодинцев». На то указывало всё: от имени и фамилии, до внешних признаков. Ярослава словно прочитала мысли северянина:

— Я канийка! — сказано это было с таким вызовом, что тот невольно сжался в комок.

— Кто говорит другое? — осторожно парировал Бор. — Итак, мы остановились на сроках поездки…

— Да-да, на сроках. Вот что, не станем болтать на улице.

Глебова живо развернулась и пошла в дом. Бор повернулся к своим товарищам и сделал знак идти за ним.

Ярослава ожидала всех у длинного тесового стола.

— Присаживайтесь, — деловито проговорила она…

Сама же подошла к дальнему сундуку и вытянула оттуда какой-то свиток. То оказалась старая потрёпанная карта Темноводья. Такие, кстати, делали в Новограде.