Великое Предательство:Казачество во Второй мировой войне - Науменко Вячеслав Григорьевич - Страница 137

О Петре Николаевиче (после расставания с ним Краснова-младшего. — П. С.) знаю со слов капитана Пушкарева (мой хороший знакомый и бывший царский офицер; теперь вернулся, как и я, из СССР в Финляндию), который мне написал и рассказал о П. Н. Словам Пушкарева можно верить. Он до освобождения просидел во Владимирской тюрьме. Честный и порядочный человек.

<…> Думаю, что все эти сведения будут достаточны, чтобы создать маленькую картинку о событиях с 28 мая по 4 июня. Вашу редакцию моего рассказа жду с нетерпением и, конечно, принимаю ее такую, какую Вы ее сделаете. Подписи не надо. Думаю, что так будет лучше. Пусть думают, что это один из офицеров, а кто — все равно. <…>

Н. Н. Краснов — В. Г. Науменко. 29 марта 1956 года

<…> Во-первых: глубоко тронут Вашим вниманием, и большое, большое Вам спасибо за оказанную помощь. Говорится: не дорог подарок, а дорога — любовь, вот и Ваши деньги пришлись так кстати, что Вы себе и представить не можете. Почему я в таком положении, то есть без копейки, объясню Вам, дорогой Вячеслав Григорьевич, когда приеду, а пока не хочу затрагивать этот вопрос, ибо мне очень и очень тяжело о нем говорить. В двух словах скажу: я у родственников, но не у русских родственников, и живу за свой счет, по своему заработку. Вот и все. У меня сейчас, так сказать, — вторая тюрьма.

<…> С папой я встретился — после 4 июня — второй раз в октябре, когда нас вызвали в Бутырской тюрьме к офицеру, чтобы подписать «приговор» на 10 лет, вынесенный ОСО. И я, и папа его не подписали. Папа был худой, но держался. Никогда не забуду, что после «зачтения приговора» нас вместе повели в камеру № 11 в Бутырке (это не «рассыльная камера сужденных», и находилась в бывшей тюремной церкви), и папа хотел незаметно для меня сунуть мне в брюки свой скудный кусок хлеба. Вот, что значит отец, Вячеслав Григорьевич! А ведь мы там получали всего 450 граммов хлеба в день, и не имели никаких дополнительных, ни больничных, ни генеральских пайков. В камере № 11 мы встретили Вдовенко (кажется его, если не ошибаюсь!). Да, старик, из Белграда! По-моему, он! И вот они оба, и папа, и он — все хотели меня — кормить! Этих минут забыть нельзя. И когда нас всех втроем вызвали для переезда в пересыльную тюрьму Красная Пресня, то в ней, при переезде, папу и Вдовенко вернули назад в Бутырку, как «негодных по состоянию здоровья для дальнего этапа». Там я папу и видел последний раз. Вот и все. Умер он 13 октября 1947 года.

<…> Если не трудно, то № 12 пошлите и моей супруге по адресу (…). Она так хочет видеть, что Вы написали в «Сборнике», и страшно гордится тем, что она была в Лиенце и что я смог напечатать в Вашем «Сборнике» свои воспоминания. Это будет ей большой подарок к Пасхе!

<…> По указу Президиума Верховного Совета от июня 1954 года освобождали советских и часть эмигрантов. Нас, то есть иноподданных, — никого! Так вот освободился войсковой старшина Сова и сидит в — Потьме! Первый пересыльный-репатриационный лагерь это Потьма… Но последний пункт, это под Москвой — Быково. Оттуда и я уехал. Это бывшая вилла Паулюса. «Быково» подчинено непосредственно МВД (центр).

<…> «Мариинские лагеря» — название его Сиблаг МВД СССР. Он имеет 3 миллиона заключенных! В его ведении 12 отделений, а в каждом отделении по 7—10 лагпунктов.

… было два иностранных лагеря образовано в 1955 (декабрь 1954 года) в СССР, ото Чурбай-Нура (Казахская ССР) и около Красноярска.

<…> Да, если знаете, где родители сотника Невзорова, то напишите им, что их сын был в Чурбай-Нуре со мной и что ищет своих. Его не пускают из СССР, ибо он бесподданный. Если они пришлют ему визу, то его [вы] пустят.

В. Г. Науменко — Н. Н. Краснову. 12 апреля 1956 года <…> По Вашим данным и по данным К. Н. Пушкарева я составлял небольшую статью под заголовком «Генерал Петр Николаевич Краснов в руках большевиков».

… Статью пришлось составлять по данным всех Ваших и обоих писем Пушкарева, избегая указаний, от кого сведения получены.

<…> В Ваших данных, а также и других, видно, что с, П. Н. Красновым было вывезено 12 генералов. Я хотел подсчитать их, но не досчитался. Знаю: Шкуро, Соламахина, Тихоцкого, Есаулова, Тарасенко, Султан Келеч Гирея — это 6 кубанцев, и донцы: С. Н. Краснов, Васильев, Воронин. Таким образом, не досчитываюсь еще трех человек. Не помните ли Вы, кто были они? Может, были произведены в генералы Силкин, Джалюк и Фетисов или кто другой. Насколько помню, Силкин произведен был.

Возвращаясь к Вашему последнему письму, я бы хотел выяснить вопрос насчет Атамана Вдовенко. Вы пишите, что был он, но не уверенно. Я полагаю, что это был он. Я постараюсь найти какую-нибудь его фотографию и прислать Вам. Он имел длинные усы, но возможно, что их ему обрили. Очень хотелось бы установить, действительно ли это был Вдовенко.

Далее — я хотел бы знать о том, где, когда и в каких условиях находились все остальные, кроме казненных.

В своем письме от 17 января Вы сообщили мне о том, что Головко, Вашего папу, Вас, Воронина, Васильева и Моргунова судили в Москве 24 октября 1945 года. А остальных, где и когда?

В письме от 2 февраля Вы пишите «… впереди Лубянка, Бутырка, Лефортово…» Из этого я заключаю, что Вас переводили из тюрьмы в тюрьму.

<…> Теперь для меня ясно, что 3 июня фон Паннвица повезли не в Москву, а передали англичанам, которые производили расследование о его деятельности и, по всей вероятности, не признали его подлежащим суду, а он сам пожелал быть выданным большевикам, чтобы разделить судьбу казаков, которыми он командовал.

Н. Н. Краснов — В. Г. Науменко. 20 апреля 1956 года <…> Я, к сожалению, и эту Пасху не буду встречать, ибо здесь ее не празднуют, а денег у меня нет, чтобы самому ее справить. Я уже 11 лет без кулича и сырной пасхи, ну еще и этот год потерплю. И не причащался и не говел. Бог простит мне «многогрешному». Буду сам у себя в комнате сидеть и думать о прошлом, которое сначала было светлое, а потом — чернее тучи. Ну, не буду наводить на Вас тоску.

<…> Вы насчитали 9 генералов, а Фетисов? Он был. Это 10. Головко — 11. А вот 12-го я не помню. Кроме них, из остальных чинов, были: папа, Моргунов и я. В тюрьме Бутырка, в бывшей церкви, я встретил действительно Вдовенко. Сейчас я хорошо подумал и вспомнил. Он умер в 1946 году.

Теперь о суде. Вы пишите: «Вас, папу и т. д. судили тогда-то». Это не так! Никакого открытого суда не было. Просто вызывали по одному или (как папу и меня) вдвоем в одну тюремную комнату и давали бумагу «под расписку», то есть — зачитывали приговор Особого Совещания МВД. И все. Всех нас, кроме казненных, таким образом судили в октябре месяце. Числа могут быть разные, но это не играет роли. Два-три дня разницы всего.

После этого, в декабре (12-го) мы покинули с эшелоном Москву, и все очутились 27 декабря в городе Мариинске. Это знаменитый Сиблаг МВД СССР. Там я первый раз после Италии увидел и Соламахина, и Васильева, и Фетисова. Вероятно, и другие были там же, кроме папы, но попали в другой лагерь.

Все мы, в большинстве случаев, сидели и провели следствие в военной Лефортовской тюрьме. Там мы не сидели вместе, и друг друга не видели. По окончании следствия (в начале октября) нас перебросили в Бутырку, а после «суда» — в пересыльную тюрьму «Красная Пресня». <…>

В. Г. Науменко — Н. Н. Краснову. 26 апреля 1956 года

<…> Я Вас не хотел и не хочу огорчать. Я Вам писал, что дело переезда в наши края (в США. — П. С.) сложное и связанное с волокитой. Я опасаюсь, что оно может сильно затянуться…

<…> В Вашем очерке я называл все фамилии полностью, так как, во-первых, большинство их погибло, а остальные освобождены, и подвести, называя фамилии, я никого не мог.

Хорошо бы было, если бы Вы еще что вспомнили о Вдовенко. Может быть, он что говорил о том, как был вывезен. А где он умер?

<…> предполагаю напечатать приговоры о казни остальных двух групп генералов — с Власовым и с Атаманом Семеновым. Пока не смог достать карточки С. Н. Краснова. Хочу написать Оприцу. Возможно, что она есть в Лейб-Казачьем музее.