Великое Предательство:Казачество во Второй мировой войне - Науменко Вячеслав Григорьевич - Страница 97

В степи построены бараки и больница. Кругом пески, нигде ни поселка. Лагерь обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Рассчитан он на 8—10 тысяч человек, а нас было тогда около 12 тысяч, а в 1950 году около 16 тысяч человек. Страшная теснота, на двухэтажных нарах (вагонки), рассчитанных на четыре человека, спало по шесть-восемь. В этом же лагере было около двух тысяч женщин, отделенных от нас стеною в пять метров высоты и колючей проволокою наверху ее.

В августе и декабре 1949 года прибыли еще две партии, с которыми приехали из Кингира остававшиеся там эмигранты, кроме войскового старшины Р. Ефименко, бывшего адвоката Дубовского и священника Малашко.

В этом лагере мы пробыли до 21 сентября 1954 года, то есть до выдворения иностранно-подданных и бесподданных в особый лагерь, организованный в городе Караганде из бывшего лагерного отделения номер один. Больные, лежавшие в лазарете, были оставлены временно в Спасске.

В лагере Спасск я работал на строительстве, там строили новый поселок Спасск, в котором жили впоследствии наши начальники и конвой.

Строительным материалом служил камень, добываемый тут же, в лагере, песок и глина на месте строительства, а дерево привозилось из Караганды.

В августе 1949 года мы прочли в местной газете «Социалистическая Караганда» заметку, что поселок Спасск построили комсомольцы из Караганды, им объявляли благодарность и прочее. Между тем, кроме заключенных, начиная с главного инженера и кончая последним чернорабочим, никого из вольных не было, не считая надзирателей, конвоя и офицеров — наших начальников в лагере.

Вот как создаются города и поселки, которые, судя по газетным сообщениям, строили комсомольцы и коммунисты.

Все работы производились бесплатно заключенными; за хорошую работу в виде поощрения добавляли 100–150 граммов каши и 200 граммов хлеба. Других каких-либо привилегий не было.

Я работал сначала на каменном карьере, потом бригаду, в которой я состоял, перевели на строительство. Здесь я работал на добыче глины, причем на одного, копающего глину, по норме давалось десять носилок, которые в течение дня должны быть полностью обеспечены глиной, это около четырех с половиной кубических метров глины, которую надо было выбросить из ямы глубиной в три-четыре метра. На этой работе я дошел до 48 килограммов в весе — это при моем росте 182 сантиметра.

Однажды начальник санитарной части лагеря, лейтенант Ермаков, обходя место работ, увидел меня до пояса голого в яме и приказал мне вылезти, одеться и следовать за ним. Подойдя к начальнику конвоя, он сказал, что берет меня с собой в лагерь. Там, в лагере, он поставил меня на весы и, установив, что вешу 48 килограммов, приказал снять с работы, дал на два месяца диетическое питание и поставил на работу у теплицы, где работа легче.

Это была первая и единственная поблажка за все время моего пребывания в лагерях.

Как только я немного поправился, меня взяли на работу на известковую печь, где работами заведовал заключенный инженер В. из села Кузьминка, в тридцати километрах от станицы Отрадной Кубанской области.

Здесь я немного вздохнул, хотя и приходилось работать у печи при очень высокой температуре, но все же это было много легче. Известковой пылью я пожег себе глаза и был принужден в течение пяти месяцев амбулаторно лечиться у глазного врача, тоже заключенного.

В октябре 1953 года медицинской комиссией, которая в лагере бывала каждый месяц (для определения трудоспособности каждого заключенного), я по возрасту и «упитанности» получил категорию инвалида (до этого у меня была категория вторая индустриальная), после чего меня перестали гонять на работу.

Не имея определенной работы, я помогал в лагерной бухгалтерии учетчику барака по вещевому довольствию, а больше всего по учету заключенных в так называемой специальной части.

В этот период времени у меня произошел случай, характеризующий отношение начальства к нам — старым эмигрантам.

В каждом бараке имеется так называемый культурный орган (культорг). Это один из заключенных, обыкновенно инвалид, ведающий газетами, книгами и получающий почту для заключенных своего барака. Такой культорг из нашего барака, окончив срок, уехал, и на его место старший барака поставил меня. Через месяц после моего назначения приехал новый начальник лагпункта и пожелал познакомиться с культоргами бараков. Он по очереди вызывал к себе в кабинет, давал указания и прочее. Дошла очередь до меня. Являюсь. Спрашивает:

— Ваша фамилия? — я ответил.

— Чем занимались раньше, до 1941 года?

Я ответил:

— Офицер-эмигрант.

— Можете идти.

Я еще не дошел до своего барака, как уже был снят с указанной должности.

В августе 1954 года заключенный, постоянно работавший в специальной части лагеря, попросил меня помочь ему составить списки иностранных подданных и бесподданных и сказал, что есть слух, что их выделят в специальный лагерь. В эти списки попали почти все старые эмигранты. Всего в нашем лагере набралось 168 человек иностранцев.

18 сентября нам сообщили, что 21-го все иностранные подданные будут вывезены в особый лагерь в город Караганду.

Действительно, в указанный день к семи часам к лагерю подали машины, нас погрузили и в 11 часов мы уже были в Караганде, в лагере номер один. Сюда же стали прибывать из других лагерей Казахской ССР. Между прибывшими были: войсковой старшина Руденко Г. С. из Кингира, полковник Го-лубов из Балхаша, есаул Раков Бонифатий из Ингира, войсковой старшина Калюжный Александр Фомич из Джезказгана и многие другие.

Так как этот лагерь оказался мал, нас перевели в лагерь Чурбай-Нура — в 45 километрах от Караганды.

Как только мы прибыли в лагерь Караганду, от нас потребовали заявления, в которых должны были указать подданство, военнопленный или интернированный, где имеются родственники, куда желает выехать из Советского Союза.

Седьмого ноября около 19 часов нас четырнадцать человек, в том числе я, сотник И. И. Киселев, П. И. Акимов, войсковой старшина Г. Е. Смычек, лейтенант М. А. Невзоров, поручик Н. В. Коваленко и несколько коренных югославян вызвали к начальнику спецотдела управления Песчаного лагеря (так назывался лагерь, в котором нас содержали). Там на каждого из нас была составлена анкета, в которой, кроме обычных вопросов, были такие: военнопленный или интернированный, где, когда и при каких условиях взят или передан, куда желает ехать и кто из родственников имеется за границей.

По прибытии в Чурбай-Нуру, я был назначен бухгалтером по учету строительного материала на большом строительстве жилых домов. Там я работал до февраля 1955 года, то есть до дня, когда меня вызвали и сообщили, чтобы я приготовился к 9 февраля к отъезду в сборный лагерь Потьма-2, для дальнейшего следования в Австрию, то есть туда, куда я изъявил, в свое время, желание выехать.

21 февраля я прибыл в Потьму-2. Везли этапами в вагонах «зак» из Караганды в Челябинск, Куйбышев (Самара), затем Рузаевка и, наконец, Потьма-2. На каждой пересылке сидели по несколько дней. Вместе со мной ехали: сотник И. И. Киселев, П. И. Акимов, П. С. Телегин и 21 человек немцев и югославян.

При выходе из вагона я обратил внимание, что нет конвоя. Встретил нас надзиратель, повел в лагерь.

В этом лагере условия были много лучше, никаких работ, люди отдыхают, кормили лучше, разрешали в сопровождении надзирателя ходить в поселок за продуктами, главным образом искали жиры, но за все время моего там пребывания (пять месяцев) нельзя было достать сахару и масла. Большинство продуктов низкого качества.

Здесь я пробыл до 11 июля. В этот день нас 25 человек: (пять русских: я, полковник В. Д. Белов, Нестеровский, поручик Б. К. Ганусовский и Г. Козорез) и двадцать человек австрийцев и югославян оповестили, что двенадцатого мы выезжаем в Быково (предместье Москвы).

Двенадцатого июля в два часа дня нас выпустили за зону и в сопровождении офицера мы пошли на железнодорожную станцию. На станции, впервые за десять лет, мы могли свободно сидеть в ресторане вокзала. Вообще, хотя и не совсем, но почувствовали относительную свободу.