Под голубой луной - Уильямсон Пенелопа - Страница 33

Обстановка более чем спартанская, но на войне ему приходилось жить и не в такой. У стены стояла пара кожаных сундуков. В одном из них хранились книги, в другом – одежда. Как бы беден ни был Трелони, он всегда ухитрялся одеваться, как подобает джентльмену, хотя прекрасно понимал, что вряд ли когда-нибудь сумеет расплатиться за эти тряпки. К счастью, лондонские портные и сапожники привыкли к подобным вещам. Трелони горько улыбнулся собственным мыслям. Вот уж воистину говорят, что внешность обманчива.

Маккейди с отвращением обвел взглядом убогую комнатенку. Вот и все. В Корнуолле его уже ничто не держит. На то, чтобы продать виски, уйдет самое большее неделя, после чего у него останется около ста фунтов прибыли. Правда, все придется отдать Клари в счет денег, что тот одолжил ему для экспериментов. А затем он со спокойной душой отряхнет со своих сапог корнуолльскую землю и проведет остаток жизни, развлекаясь за счет славной армии Его Величества.

Маккейди упал на протестующе заскрипевшую кровать и потер усталые глаза. Господи, ну и лицо было у Клари. Этакая смесь ужаса и отвращения… Маккейди подумал о том, чего у него никогда не было, – о юности и невинности. О вере в то, что где-то в этом жестоком и развращенном мире существует крохотный, сияющий островок чести и порядочности… Черт бы побрал Джессалин! Она только что вслух не умоляла его лишить ее невинности, а он сам… Надо было не валять дурака, а опрокинуть ее на песок и сделать то, чего им обоим так хотелось.

Но тогда он бы разрушил ее жизнь.

Вытянувшись на скрипучей кровати, Маккейди вцепился в деревянные перекладины. Он смотрел на грубо отесанные балки потолка и видел…

Видел ее глаза, темно-серые и переменчивые, как море перед штормом. Видел ее волосы цвета осенних листьев, чувствовал их запах, и ему нестерпимо хотелось снова зарыться в них лицом. Он думал о том, что грудь ее наверняка тоже усыпана веснушками, и представлял, как пробует каждую на вкус, как раздвигает эти длинные-длинные ноги, как целует этот смеющийся рот… ее рот. Господи, сколькому бы он научил ее!

Резким движением сев на кровати, Маккейди усилием воли отогнал эти навязчивые мысли. С телом совладать оказалось гораздо сложнее.

Он встал, проковылял к столу, достал старый охотничий нож, отрезал три тонких ломтя бекона и бросил их на сковороду. Огонь давно погас. Маккейди достал трутницу, но пальцы так дрожали, что он не смог высечь ни искры.

Выругавшись, он с яростью отбросил бесполезную трутницу и взглянул на замусоленный кусок мешковины, лежавший на полу у кровати вместо коврика. Эта невзрачная тряпица скрывала крышку погреба, в котором хранилась сейчас сотня бочонков беспошлинного бренди. Ни один уважающий себя контрабандист не станет потреблять собственный товар, но Маккейди знал, что единственный способ пережить остаток ночи – это напиться до бесчувствия.

И все же он не стал открывать люк. Вместо этого он сел на кровати и с такой силой сжал руками бедра, что все сухожилия напряглись, как канаты.

Откинув голову назад, Маккейди судорожно сглотнул, и в холодной пустой комнате явственно прозвучало имя – Джессалин.

Глава 10

Тремя днями позже, теплым летним вечером, в сгущающихся сумерках с вершины одного из утесов бухты Крукнек дозорный заметил далеко в море темно-красное пятно.

Он выждал несколько секунд, дабы окончательно убедиться в том, что это не обман зрения и не отсвет заката. Но красное пятно становилось все больше, оно растекалось по воде, словно лужа крови, и теперь уже не было никаких сомнений в том, что происходит. Закричав от радости, дозорный изо всех сил дунул в жестяную трубу, после чего, подпрыгивая от нетерпения, закричал:

– Хэвва! Хэвва!

А через некоторое время Бекка Пул ворвалась в столовую, где Джессалин и леди Летти сидели за ужином.

– Сардины идут! – с трудом сдерживая возбуждение, прокричала она. – Сардины!

Джессалин вопросительно посмотрела на бабушку, и на ее лице, которое уже три дня было бледным, как пергамент, выступил румянец.

– Бабушка, можно мне пойти туда? Пожалуйста.

Леди Летти презрительно поджала губы.

– Не думаю, что это прилично… а впрочем, ладно, иди.

Джессалин пулей вылетела из столовой. Лишь на секунду задержавшись в холле, чтобы повязать волосы голубым платком, она выбежала из дому, как резвый жеребенок, которого выпустили попастись на поле клевера.

Море было красным от косяков сардин. Взявшись за руки, Джессалин и Бекка бежали по гребню скалы. Вскоре их догнали и другие. Все неслись к Маусхоулу, радостно выкрикивая:

– Хэвва! Хэвва! – На старом корнуолльском наречии это означало косяк.

Бочонки с горящим маслом освещали гавань, забитую рыбацкими судами. Дозорный, первым заметивший косяк, горящим факелом указывал направление. Рыбаки опустили в воду сеть, закрепив ее между лодками.

Но чуть лодки двинулись в море, крики и смех на берегу мгновенно стихли. Все, затаив дыхание, гадали, удачным или неудачным будет лов. Ведь от этого единственного дня зависело, будет зима в Маусхоуле сытой или голодной. Нет, конечно, тишина не была абсолютной – резко кричали чайки, плескали весла, волны бились о берег, рыбаки, тянувшие сеть, переговаривались между собой, – но Джессалин казалось, что мир вокруг замер в напряженном ожидании.

И внезапно море взорвалось бурлящей массой подпрыгивающей, извивающейся рыбы. В лодках и на берегу стоявшие по колено в кипевшей котлом воде зачерпывали рыбу ведрами и корзинами, радостно смеялись и возбужденно переговаривались.

Джессалин скинула туфли и чулки, подоткнула юбку выше колен – так, как это делали деревенские женщины. Схватив плетеную корзину, она вошла в воду. Сардины щекотали ее босые ноги, и Джессалин весело хохотала, зачерпывая их корзиной и вываливая в ближайшую лодку.

Тут чья-то полная рыбы корзина опрокинулась так близко, что пара рыбин лишь чудом не угодили ей в лицо. Проворно отпрыгнув в сторону, она обернулась… и беззаботный смех застрял у нее в горле.

С пустой корзиной в руках, глядя на нее все тем же пустым взглядом, стоял лейтенант Трелони.

Их взгляды встретились, и тотчас же мир вокруг перестал существовать. В голове у Джессалин стремительно проносились воспоминания об ужасной ночи на берегу, когда она умоляла его поцеловать ее, а он отказался. Едва держась на дрожащих ногах, она хотела повернуться и убежать прочь, но была не в силах даже пошевелиться.

Слова вырвались у Джессалин непроизвольно, они шли не от разума, а из самого сердца:

– Почему, почему вы не оставите меня в покое? Трелони протянул к ней руку, но Джессалин шарахнулась от него, как испуганный ребенок.

– Я не могу, – выговорил он. А может, и нет, ведь она все равно ничего не слышала из-за пронзительных криков чаек, плеска воды и громких голосов рыбаков.

Казалось, он смотрит на нее целую вечность, и Джессалин физически ощущала этот взгляд, точно так же, как легкое дуновение бриза на своих разгоряченных щеках, как прикосновения скользких рыбок к ее обнаженным ногам. В груди что-то сжималось, и Джессалин чувствовала, что еще немного, и она не выдержит. Она заплачет, закричит или выкинет еще какую-нибудь глупость. Но в ту минуту, когда напряжение стало совершенно невыносимым, Трелони вдруг отвел глаза, и Джессалин смогла наконец снова дышать.

Наклонившись, он наполнял очередную корзину. Он был в одной рубашке, как всегда, расстегнутой на груди. Джессалин завороженно смотрела на его загорелое мускулистое тело и чувствовала, что сердце бьется не в груди, а где-то в горле и вот-вот выскочит наружу.

Джессалин так никогда и не поняла, зачем она это сделала. Просто в ту минуту ее терпение лопнуло, и она, как почти всегда, не стала долго раздумывать. Схватив первую попавшуюся сардину, Джессалин быстрым движением засунула ее в распахнутый ворот его рубахи.

Резко выпрямившись, Трелони ошарашенно смотрел на нее, а рыбешка билась у него за пазухой, как попавшая в силок птица. Джессалин расхохоталась.