Слово - Уоллес Ирвин - Страница 186

Ренделл недоверчиво покачал головой.

— Что, именно так это и случилось?

— Именно так. Да, все так и произошло. Сегодня все это записано в архивах Министерства Правосудия и Министерства Национальной Обороны в Париже. И вновь мы вернулись к москитам, червям, муравьям, к жаре, болотам, к тяжкому труду, избиениям, к жестокости Дьявольского Острова и Гвианы. Но на сей раз у меня была гораздо лучшая причина жить, выжить. Для смертного нет более сильной мотивации, чем месть. Я должен был отомстить. Кому, бессердечному правительству? Лживым, пытающимся обмануть все и вся священникам? Нет. Моя месть должна быть направлена против всей лживости религии — истинного врага жизни — наркотика, подавляющего опиума — с ее фальшивыми россказнями о добром Спасителе. Моя вера была искалечена как и мое тело. И как раз на корабле, перевозящем осужденных, который выгрузил всех нас в Сен-Лорен-ду-Марони, я и продумал свой удар — coup de grвce всем христопродавцам — свою хитрость, которая могла бы серьезно подрубить церковную иерархию за все то, что они сделали со мной. Я придумал, пока что в самой элементарной форме, Евангелие от Иакова и Пергамент Петрония. С 1918 года, когда я возвратился на каторгу в Гвиане, и до 1953 года, когда колония была расформирована и опустошена Ликвидационной комиссией по причине ужасных условий, в которых Францию обвиняли по всему миру, я делал тщательные приготовления к своему удару.

Переполненный ужасом и в то же самое время увлеченный, испытывающий сочувствие к сидящему рядом старику, Ренделл продолжал слушать его исповедь.

Как образцовому узнику Лебруну давали больше послаблений, чем ком-либо иному. Делая резные поделки из кокосовых орехов и тому подобные безделушки, изготавливая подарочные манускрипты для продажи в Кайенне, иногда с помощью воровства, иногда с помощью обмана Лебрун подделывал средневековые рукописи (которые затем пересылались в Париж через вошедшего в долю стражника, который получал за это тридцать процентов комиссионных), и те там продавались торговцам, знакомым ему по прошлым криминальным связям. Лебрун копил деньги, чтобы покупать научные работы по религиозным вопросам. Он даже мог покупать материалы, чтобы подделывать банкноты, которые, в свою очередь, продавались по сниженной цене, но обеспечивали ему доходы, чтобы приобретать еще более дорогие книги по истории религии, способные помочь в его собственных исследованиях.

В течение тридцати пяти лет своего второго срока заключения Лебрун сделался экспертом по Иисусу, по практическим знаниям Нового Завета, в арамейском и греческом языках, по вопросам папирусов и пергаментов. В 1949 году, из-за хорошего поведения, его статус сменился с relйguй — пожизненный заключенный — на libйrй — вольнопоселенец, которому уже не нужно было оставаться в тюрьме, но которому нельзя было слишком отдаляться от колонии. Сменив свою полосатую робу на темно-синий грубый костюм libйrй, Лебрун перебрался в лачугу на берегу реки Марони, неподалеку от Сен-Лорена, где продолжал зарабатывать тем, что изготовлял сувениры и поддельные рукописи. В 1953 году, когда каторжная колония во Французской Гвиане была ликвидирована, relйguйs были высланы назад во Францию, чтобы продолжать отсиживать свои сроки в правительственных тюрьмах, а Лебрун, вместе с другими libйrйs на корабле “Атесли” приплыл в Марсель, чтобы наконец-то вступить на французскую землю свободным человеком.

Еще раз устроившись в Париже, Лебрун продолжал подделывать банкноты и паспорта, чтобы иметь средства на жизнь и на дорогие материалы, необходимые для изготовления его столь долго планируемой подделки. Когда, наконец, все было готово, он покинул Францию уже навсегда. Переправив ящик с материалами, необходимыми для своей работы, в Италию, он последовал за ним, нашел себе квартиру в Риме, и вот там уже начал создавать свою чудовищную библейскую подделку.

— Но как вы могли даже мечтать обмануть опытных исследователей и теологов? — хотелось узнать Ренделлу. — Я еще могу понять, что вы достаточно хорошо изучили греческий язык, но мне сообщили, будто арамейский это настоящий заворот мозгов, опять же, это уже мертвый язык…

— Не такой уже и мертвый, — с усмешкой возразил ему Лебрун. — В нынешней его форме на нем все еще разговаривают мусульмане и христиане на границе Курдистана. Что же касается того, как вы сами выразились, будто армейский — это заворот мозгов, то можно сказать и так, но я посвятил четыре десятилетия собственной жизни на его изучение, значительно больше, чем я потратил на тонкости своего родного, французского языка. Я изучал специальные журналы по филологии, этимологии, лингвистике, где публиковались статьи, написанные ведущими специалистами, такими как настоятель Петропулос из монастыря Самопетры и доктор Джеффрис из Оксфорда. Я изучал тексты, как, например, в “Грамматике библейского арамейского языка” немца Розенталя, которую мне удалось найти в Висбадене. Наиболее важные знания я получал и оттачивал по репродукциям — и я копировал эти тексты от руки сотни раз, так что теперь я свободно могу писать на нем — всем этим древним арамейским манускриптам Книг Еноха, Завещания Леви, апокрифам Бытия — по всем тем источникам, которые существуют на сегодняшний день. Сложный язык, это правда, но я справился с ним.

Пораженный всем услышанным, Ренделл хотел знать больше.

— Мсье Лебрун, более всего меня удивляет подлинность папирусов. Как вам удалось подделать папирусы, которые затем смоли пройти через сложные научные испытания?

— Я вовсе и не пытался изготовить их или подделать, — очень просто заявил Лебрун. — Пытаться подделать древнюю бумагу было бы с моей стороны глупостью. Вообще-то говоря, папирусы, опять же — пергаменты, это самые сложные элементы подделки. Возможно, что самые опасные, но и самые легкие. Насколько вам известно, мистер Ренделл, я ведь не только фальшивомонетчик, но еще и вор. Все мои друзья были преступниками и ворами. И вот вместе с ними я собирал необходимые для меня древние материалы в течение двух лет. В результате собственных исследований я знал расположение каждого внесенного в каталог свитка и кодекса первого века нашей эры, равно как и месторасположение таких же, но в каталоги не внесенных. Я знал общественные и частные музеи, где они хранились и выставлялись, опять же, мне были хорошо известны частные коллекционеры-миллионеры. Очень многие свитки в начале или в конце были пустыми, во многих кодексах имелись неиспользованные страницы, и вот их я и похищал.