Темная магия - Уэллс Энгус - Страница 48

— Да, ибо предназначены они для тех, кто путешествует на повозке, — ответил Каландрилл, довольный тем, что хотя бы в этом оказался более знающим. — И посему располагаются на расстоянии дня езды купцов и тому подобного люда. А они путешествуют медленнее нас.

— Значит, будем останавливаться в караван-сараях только в крайних случаях, — сказал Брахт и усмехнулся заслышав стон Каландрилла. — Ничего, при первой же возможности купим шатры. Добротный шатер — неплохой дом.

Каландрилл промолчал. Самое главное сейчас это скорость, и за нее придется платить неудобством.

Горячий чай и завтрак, хотя и состоявший только из сушеного мяса и черствых галет, придал ему бодрости, и он чувствовал себя намного увереннее, когда они вскочили на лошадей и вернулись на дорогу.

Как и предсказывал Брахт, дорога была трудной. Снег уже больше не валил с неба, сбросившего с себя серый нимб и сверкавшего холодной яркой лазурью. Солнце выбивало золотые искры из сугробов, заваливших дорогу. Кое-где снег доходил лошадям до груди. Путь прокладывал мощный жеребец Брахта. Сумерки застали их в пути, и, к радости Каландрилла, было решено остановиться на ночь в ближайшем караван-сарае.

Двор этот как две капли воды походил на предыдущий, где заправлял Портус, хотя здесь и было более оживленно из-за непогоды. Давен Тирас проезжал и здесь, из-за обильного снегопада они отставали от него теперь еще на один день. Брахт принял это известие смиренно, Каландрилл был раздражен, а Катя, которая в течение дня вроде бы стала немного приходить в себя, опять погрузилась в хмурое раздумье. Как бы то ни было, горячая ванна и плотный ужин перед сном придали им новых сил, и утром они отправились в дорогу приободренные.

День тоже способствовал хорошему настроению. Солнце рано засверкало на безоблачном небе, припекая так, что снег, как и предсказывала Катя, начал быстро таять, и они постепенно набирали скорость. Лошади мчались по лужам, разбрызгивая грязь.

В эту ночь они опять спали в караван-сарае, но последующие три — в открытом поле. Каландрилл с удовольствием отметил, что все больше приспосабливается к походной жизни. Под руководством Брахта он постепенно освоил ее принципы. По его подсчетам, до Бессиля оставалось день или два пути. И тут он вдруг сообразил, что дни увеличились, а это означало, что весна неумолимо вступала в свои права.

Все это время он не следил за календарем — какой смысл? Разве что отсчитывать дни до пробуждения Безумного бога? Он даже не заметил, как прошло зимнее солнцестояние, каковое в Секке отмечается пышными празднествами, шумным весельем и маскарадом во дворце. В последний такой праздник он восседал рядом с отцом и искал глазами Надаму. Он ревновал ее и чуть не упал в обморок, когда она пошла танцевать с Тобиасом. В этом году праздник прошел без него. Теперь он занят другим делом. С тех пор как оставил Секку, он забыл обо всех праздниках, и о днях, посвященных богам, и даже о собственном дне рождения. Он стал старше на год, хотя ему казалось, что времени прошло намного больше. Скоро год, как он бежал из дома. Каландрилл задумчиво улыбнулся, припоминая события . этого периода. С одной стороны, столько всего произошло, а с другой — время словно остановилось, как если бы путешествие их было вещью в себе, не имеющей ни начала, ни конца. Может, так оно и есть, подумал он. Менелиан считает, что Фарн покоится где-то за пределами мира. Следовательно, чтобы остановить Рхыфамуна, придется путешествовать и вне времени. Во всем этом лишь сама цель — остановить Рхыфамуна — была чем-то реальным. Но как его остановить, Каландрилл до сих пор себе не представлял. Как бы то ни было, погоня продолжается.

В ту ночь он молился Дере, прося у нее прощения за забывчивость и моля о помощи. Но если она и слышала, то не подала знака, и Каландрилл уснул, обеспокоенный, что, может, она отвернулась от них и решила отдать лиссеанцев во власть Безумного бога и обречь их на ужасную судьбу. Он не мог с этим смириться, но сомнения не отпускали его, и утром он проснулся хмурый, как и Катя.

Каландрилл ругал себя за пессимизм, но целый день ничего не мог с собой поделать. Порывы резкого ветра гнали с Узкого моря серые облака, принесшие с собой дождь. Это вконец испортило ему настроение.

Они пересекли вересковую долину и болота, и теперь впереди их ждали однообразные холмы и луга, покрытые бесцветным под бледным солнцем дерном. Дорога петляла меж невысоких холмов, словно обещая подарить что-то необычное за ближайшим поворотом. Земля по обеим сторонам ее была голой, с покрытыми камышом озерцами, болотами и речушками. На старинной дороге было полно луж, а там, где она опускалась в низины, по ней текли грязные ручьи. Грустная, унылая картина. Ни ферм, ни путников, словно единственными обитателями здесь были кроншнепы и дикие гуси. Последний караван-сарай они оставили этим утром, а близлежащий расположен на таком расстоянии, что если ничего их не задержит по дороге, то им придется проезжать мимо и ночевать в мокром поле.

И вдруг они натолкнулись на старуху.

Перевалив через очередной холм, отбрасывавший длинную тень под лучами заходящего солнца, они увидели странное зрелище: словно вязанка камыша сама по себе ползла по дороге. И только когда она сначала затряслась, а потом рассыпалась, они увидели женщину в поношенной тускло-зеленого цвета накидке, сливавшейся с камышом настолько, что ее трудно было под ней разглядеть. Каландрилл придержал коня. Женщина усталым жестом откинула цвета слоновой кости жидкие пряди волос с морщинистого лба, изрезанного возрастом и непогодой, и посмотрела на них безучастным взглядом выцветших голубых глаз. Старуха не пошевелилась и не проронила ни слова, словно не ожидала от путников ни сострадания, ни симпатии. Она просто стояла и смотрела. Каландрилл, не раздумывая, остановил гнедого. Брахт хотел было объехать старуху стороной, но тоже натянул поводья. Катя остановилась за Каландриллом.

— Тебе помочь, мать?

Произнося эти слова, Каландрилл соскочил с лошади.

Брахт даже пожурил его:

— Долгий путь ждет нас впереди.

Каландрилл бросил в его сторону осуждающий взгляд.

— Ты откажешь ей в помощи?

В голубых глазах кернийца промелькнуло нетерпение, но он кивнул и сказал:

— Не откажу, — и соскочил с лошади.

В следующее мгновение и Катя, наблюдавшая за ними с бесстрастным выражением лица, соскочила с лошади.

Они быстро собрали рассыпавшийся камыш и перевязали его. К их удивлению, вязанка оказалась больше, чем им представлялось. Каландриллу даже показалось, что столь хрупкое создание, как эта старуха, не может поднять такую тяжесть. Она молча смотрела на вязанку, словно собираясь с силами. Узкие покатые плечи, тонкие, похожие на палки запястья, выглядывающие из рукавов, грязные босые ноги, поношенная, истрепанная рубаха. Каландрилл вдруг спросил:

— Где ты живешь, мать? Мы отвезем.

Брахт резко и раздраженно выдохнул, но Каландрилл не обратил на него внимания.

Старуха сказала:

— Здесь, недалеко, — и махнула сухой рукой куда-то в сторону болот.

Каландрилл попытался поднять вязанку, но почувствовал, что одному ему не справиться. Он взглянул на Брахта. Керниец вздохнул, пожал плечами и тоже взялся за вязанку. Вдвоем они закинули камыш на гнедого и привязали ремнями к седлу.

— Негоже ее бросать вот так, одну, — оправдывался Каландрилл под хмурым взглядом Брахта. — Мы просим помощи богов, а сами отказываем в помощи ближнему?

Он опасался, что керниец сейчас вскипит, но тот только пожал плечами и кивнул.

— Ладно, — пробормотал он с улыбкой, глядя на старуху. — Прости меня, мать. Я так тороплюсь, что забыл о человечности.

— Ты вспомнил о ней, и за то я тебе благодарна. — Голос у старухи был столь же ломким, как и ее ноша, и едва слышался за свистом ветра. — Сюда.

Она повернулась и пошла, но Катя остановила ее, положив ей руку на плечо.

— Садись на мою лошадь. Ты сегодня немало походила.

— Ты добрая.

Старуха кивнула и позволила девушке поднять себя седло — и сразу согнулась, как пугало под ветром.