От заката до обеда - Великина Екатерина - Страница 33

– Да я знала, – ответила мне Вобла, – ты только не плачь.

– Миленькая, я не могу с ним больше, я, кажется, помираю, сделай хоть что-нибудь.

– Так, а в чем проблема? Ты пошли его на хрен, хоть сегодня же.

– Он же этим летом спину ломал. Как его пошлю? Вон и бабушке про позвоночник нажаловался. Теперь сидит у меня дома, картошку жрет и чаем запивает.

– К-какой позвоночник? – уставилась на меня Вобла.

– Ну, который ему в мае бандиты перешибли.

– Какие бандиты?! – еще больше удивилась Вобла.

– Злые, наверное, – всхлипнула я.

– И давно это с ним? – продолжала любопытствовать Вобла.

– Ну что же ты за дура, я говорю, с мая!

– Сама ты дура, Катя. Никакого перелома у него нет.

– А что тогда есть?

И тут Вобла поведала мне правду. От дрищуковского эпоса правда отличалась разительно, поэтому была еще более вопиющей, чем я могла себе представить. Темные подворотни со злыми бандитами оказались происками дрищуковской фантазии. А роль треклятой монтировки исполнял велосипед торговой марки «Взрослик».

– Да он нажрался вхлам. И кататься поехал, – рассказывала мне Вобла. – У церкви горку знаешь? Ну вот, он на этой своей дряни разогнался во всю дурь, а в самом низу обнаружил, что руль у него в руках остался.

– И что, спину поломал? – съежилась я.

– Да нет, ни хрена он не сломал. Штаны на жопе порвал, сотрясение легкое заработал и звездюлей от родителей получил. Его мать потом на всю улицу про разодранные портки орала. Ты что, не слышала?

– К сожалению, нет, – сказала ей я и зачем-то опять посмотрела на небо.

На небе была моя катечкинская совесть, и в ее тощих ручках болтался ржавый велосипедный руль. Руль выглядел сиротливо и совсем-совсем не внушительно.

– Ты прости меня, Танька, – еще раз сказала я, показала небу кукиш и пошла в противоположную от дома сторону.

Про прическу

Все-таки самое главное в человеке – это ни фига не прическа.

А жаль. Потому что с нынешней прической я могу по жизни маршем топать и на мелочи не отвлекаться.

Парикмахерский шедевр приключился предсказуемо, по тысячелетиями отрабатываемой женской схеме:

В девять утра мне подумалось, что жизнь прожита впустую.

К двенадцати я выяснила, кто в этом виноват.

В тринадцать я сняла с виноватого 300 долларов.

И уже к 15:00 стояла у дверей парикмахерского салона с целью стать королевой мира посредством химии вертикальной.

Развитие сюжета тоже прошло без неожиданностей. По приходе в цирюльню выяснилось следующее:

A. В королевы мира тут не записывают. Во всяком случае, по субботам.

Б. Вам химию нельзя делать – волосы тонкие, могут испортиться.

B. А давайте лучше отрежем прямую челку в египетском стиле. Сейчас это очень модно.

Так как сюпруг произлегал дома, зеленые человечки молчали, а душа жаждала перемен – вопрос с челкой решился единосекундно.

Распространяться о том, как в последующие дни Катечкина безуспешно искала Египет в зеркале, я не буду. Это в общем-то не главное.

Главное в том, что вместо одной «прически древнеегипетской» у меня получились две прически новорязанские. Так, скажем, если послушаться совета парикмахера и добиться гладкости волос и челки с помощью фена, а опосля прогуляться в сторону Ленинградского шоссе, то можно заработать квартиру в Бибереве или перерезанное горло в Люберцах. А если совета парикмахера не слушаться и ничего не укладывать, то получается причесон с весьма лаконичным названием «Тузик сыт» (потому что таким добрым, преданным и лишенным низменных страстей лицом в этой жизни, пожалуй, только сытый Тузик и похвастается).

Как вы понимаете, выбрать из этих двух вариантов один возможности не представляется.

Например, позавчера встречалась с мамой у метро. Перья начистила, Фасольца к коляске привязала, приехала и стою. Минуту стою, две стою, на третьей подходит милиционер.

– Ваши документы, гражданка.

– А по какому поводу? – спрашиваю и Фасольцем в милиционера тыкаю. – Я же на террористку вроде не похожа. Ребенок вот у меня, опять же…

– А может, вы этого самого ребенка украли у кого-нибудь, – трясет рацией мильтон.

– Фигасе, шуточки, – расстраиваюсь я. – Это мой собственный ребенок. Он вам сейчас сам скажет чей он. Кто здесь мама, Тимочка? – нарочито громко спрашиваю я у Фасольца.

– Мама каова, – незамедлительно отвечает киндер и тычет пальцем в мою сторону.

Нет, граждане, я не на этом месте оскорбилась. А на том, когда мент взял под козырек и, осклабившись, ушел. Типа личность установлена, документов не треба – чего уж там церемониться.

Кстати, Фасоличья выходка объяснение имеет самое что ни на есть невинное. Накануне встречи с бабкой мы учили «детей животных» – телят, жеребят и т. п. Уж не знаю почему, из повторенного сто пятьдесят раз «мама-корова, сын-теленок» ребенок запомнил только первое.

Единственное, что радует – в словосочетании «папа-козел» детство ни одной буковки не теряет, уж мама постаралась. Сакральное знание посетило Фасольца в тот момент, когда мы с ним вместе ожидали папеньку с работы, так как он (папенька) обязался отвезти нас на дачу. Истина открылась в 22:00, когда, перешагивая через гору дачных сумок, я несла орущего дитятю к окну.

– Папа пиедет, – вещал Фасолец, показывая на проезжающие фары.

– Козел твой папа, – вздохнула Истина и понесла ребенка в кроватку.

Про потолок

В детстве меня учили, что о вещах думать неинтересно.

– Не то чтобы это ниже твоего достоинства, а все-таки приличная барышня не должна… – говаривал папа и поправлял очки на переносице.

– Зачем учиться чистить картофель в восемь, если после замужества ты будешь заниматься этим ежедневно? – вздыхала мама и прогоняла меня из кухни.

– В нашей семье всегда были домработница и повариха, – кашляла баба и углублялась в вечернюю газету.

Движимые мечтой о Лишенном Низменного Идеале, родственники волокли меня к совершенству, не скупясь на личные примеры. Я выросла в комнате, обстановка которой состояла из пяти предметов, а именно: поролоновой кровати, письменного стола, книжной полки и двух шезлонгов. Думаю, что воспитание все же удалось, так как ни разу за двенадцать лет моего проживания на севере не возникло у меня мысли, будто что-то «не так». Наоборот, на фоне нагроможденных дефицитной мебелью квартир мой угол казался мне райскими кущами и единственным местом, где можно дышать. Я как сейчас помню эти дурацкие лиловые шезлонги с заплатками – ткань трещала от времени, и мама ругалась, и шила ее синим, от несоответствия ругалась еще больше, и так, раздраженная, шила всю жизнь.

Нет, упаси господи, не думайте, что мы были бедные. Нет… Полагаю, что папенька мнил себя уездной интеллигенцией, а маменька была слишком беспечна для того, чтобы мечтать о мясорубках. Тратилось все, что зарабатывалось, и даже чуть больше – мама любила одеться и начать свой день с хорошего кофе, в то время как папа повезло любить кофе вместе с мама. И совершенно не важно, что любовь происходила под неизменные тараканьи марши. В конце концов, главное, что есть любовь и кофе, а тараканы когда-нибудь издохнут.

Пожалуй, последнее предложение можно считать квинтэссенцией моего взгляда на быт (эх, издалека начала!). Да, я настолько терпима в бытовом вопросе, что иногда даже страшно становится. Мне наплевать на то, что у меня нет скатерти, мне начхать на въевшееся в диван пятно, и я положу с прибором на отсутствие какой-нибудь очередной мебелюки. Угу. Я глубоко уверена в том, что жить нужно так, как удобно, – и если пятно на диване не служит поводом для вашей бессонницы, ™ нефига забивать голову диванами и пятнами.

Уф-ф-ф. Изложила.

Но это одна сторона вопроса. Парадная сторона.

Непарадная сторона заключается в том, что тараканы не дохнут самостоятельно. Ну не дохнут, хоть ты тресни! И даже самый закоренелый бытовой пофигист рано или поздно доходит до стадии «срать стало холодно и темно». А уж если приключится ребенок, то эта стадия настает единосекундно. Так, например, если вам всю жизнь в харю из окна дуло и ничего кроме освежамса вы не испытывали, то младенец непременно подцепит флюс или еще какую-нибудь спирулину.