Карты рая - Веприк Дмитрий - Страница 18

— Да, — подтвердила девушка. — Обезьяны.

Таким образом, Бричард выяснил, что на острове водятся обезьяны.

— А кто еще здесь есть кроме тебя? — спросил он.

— Никого, — ответила она. — Я живу здесь одна. Людей здесь нет.

— Совсем? — почему-то переспросил Бричард.

— Да, — подтвердила Сато. — Совсем.

— Понятно, — сказал он. На самом деле ему ничего не было понятно. — А как ты сюда попала?

Как-то вышло, что мы надолго упустили еще одну сюжетную линию. Ну да, ту самую, которая начиналась в заброшенном секторе какого-то технического этажа, на планете… Впрочем, ее название как раз значения не имеет.

Мы имеем в виду вовсе не безымянного бомжа эпохи золотого века, а свалившегося с потолка нелепо одетого незнакомца, которому предстоит сыграть в этой истории роль более значительную. После разговора о бытии и небытии он возник в одном из районов города, одетый не столь вызывающе. Без меча. Был на нем комбинезон со множеством непрактичных карманов и еще более непрактичные ботинки с толстыми рифлеными подошвами. Иногда так одеваются одичавшие на периферии космоса астронавты, вернувшиеся к цивилизации и не успевшие поменять привычек.

Переместившись в пространстве с помощью обыкновенных тоннельных поездов, лифтов и движущихся дорожек, незнакомец вошел в книжный магазин — один из семи книжных магазинов планеты и самый большой из них. Не стоит удивляться столь незначительному числу. В мире, где по-настоящему расцвели электронные технологии, торговля сброшюрованной бумагой перестает быть перспективным бизнесом.

Хозяин магазина, он же единственный продавец, выглядел подвижным старичком, сморщенным и потертым, совсем как его товар. Когда наш незнакомец подходил к магазину, он как раз снял с полки какой-то пожелтевший, старинного вида альманах, открыл его наугад, сел в свое любимое кресло и начал чтение с первого попавшегося на глаза абзаца.

«На самом деле жанр робинзонады как минимум на три тысячи лет старше самого „Робинзона“«, — прочитал он. — «Еще в Древнем Египте была написана повесть о человеке, чей корабль погиб и которого забросило на остров, где обитал волшебный и мудрый говорящий змей. Этот змей был последним из себе подобных, единственным уцелевшим на Земле, и ему вскоре тоже предстояло погибнуть по воле каких-то загадочных сил. Что это были за могучие силы, автор папируса почему-то не говорит. Тут можно пофантазировать на тему довлевшей над автором жреческой цензуры, но скорее всего он просто почувствовал, что потенциал взятой в разработку идеи намного выше его творческих способностей.

Да и вообще, читая эту сказку, трудно удержаться от чувства досады на автора, который совершенно игнорирует любые возможности драматизировать или усложнить сюжет. Начинается повествование — во всяком случае сохранившийся текст — со слов «Мой корабль погиб, и погибли все мои люди». Почти так же, как детский вариант истории Робинзона Крузо. Но если на протяжении дальнейших ста-двухсот страниц (в зависимости от формата книги, редакторской версии, размеров шрифта и количества иллюстраций) Робинзон спасает с разбитого корабля вещи, ловит и размножает коз, строит хижины и сеет хлеб — и мы с огромным интересом следим за тем, сколько и чего ему удалось перевезти на берег за каждый рейс плота, радуемся вместе с ним находке бочонка пороха и огорчаемся, узнав, что ему не удалось спасти часть ушедшего на дно свинца и железа, — то потерпевший катастрофу посланник фараона способен только стенать и готовиться к смерти.

Разница, в частности, определяется тем, что герой Даниеля Дефо был тертым англичанином с пуританской закваской, которому для выживания оказалось достаточно спасти с корабля мушкеты, порох, свинец, заступ и комплект столярных инструментов. А герой египетского сказочника был придворным белоручкой, с любым количеством оружия и инструментов под рукой способным только послать мысленное «прости» родным и близким и начать процесс умирания…»

Бросив рассеянный взгляд на шапку страницы, букинист узнал, что читает текст какой-то рецензии, рецензии на что-то, — можно было бы узнать на что, если бы он потрудился начать чтение с первого абзаца, — и… Бы хотите сказать, что не помните, что такое рецензия? Ну, в общем, говоря своими словами, в те времена, когда существовала профессия писателя, существовала еще и профессия рецензента. С точки зрения занимаемой социальной ниши она соотносилась с ней так же, как экологическая ниша кишечного червя с ареалом распространения любителя сырой говядины.

Букинист кашлянул и вернулся к чтению.

«Так что если английскому писателю для благополучного развития сюжета достаточно было послать своему герою комплект мушкетов и инструментов, — прочитал он, — то для спасения придворного египтянина нужен был как минимум волшебный змей. После встречи со змеем его приключения заканчиваются, с точки зрения современного читателя толком и не начавшись. Змей одаривает оболтуса с ног до головы, в том числе и новым кораблем (откуда взялся экипаж, автор папируса забывает сообщить), и, сказав змею очередное „огромное спасибо“, герой отплывает в Египет, чтобы припасть к ногам фараона и обнять жену и детей. Что же касается острова, тот практически сразу после отчаливания уходит под воду вместе со змеем.

В сущности, такова внешняя сторона жанра робинзонады. Один или несколько человек попадают на остров, где с точки зрения самого вероятного хода событий они должны одичать или погибнуть. Но разрабатывающий сюжет автор то и дело подкидывает им возможность не только выжить, но и наладить более-менее сносное существование. В одних случаях он подстраивает разного рода счастливые случайности — не до конца разбитый бурей корабль, прибитый волной ящик с ценными вещами, оставленная предыдущими жителями острова хижина, проросшая из выброшенного гнилого мусора охапка пшеничных зерен. В других случаях он поручает покровительствовать бедолаге какому-то могучему существу. Скажем, тому же змею.

Автор «Робинзона Крузо» пошел по первому пути, впрочем, сам Робинзон с этим бы не согласился. Он твердо знал, что у него есть покровитель, которому он обязан и спасением в ночь шторма, и временно уцелевшим кораблем, и проросшими зернами. Имеется в виду Бог. Отметим этот момент, чтобы вернуться к нему позже.

Мы не знаем, читал ли Жюль Верн перевод папируса египетского сказочника — скорее всего, нет, — но в своем «Таинственном острове» он пошел по пути комбинации обоих вариантов.

Его герои предприимчивы, отважны, образованны и умны, но, чтобы им жилось более сносно и интересно, он тоже вводит в повествование существо-покровителя, которое берет на себя труд им помогать. Оно подсовывает им якобы приплывший по морю ящик с оружием и снаряжением, разгоняет захвативших их жилище обезьян, взрывает торпедой пиратский бриг и так далее.

К чему все вышеприведенные рассуждения, если разбираемый нами роман на большем своем протяжении вовсе не напоминает очередную разновидность жанра робинзонады? А к тому, что…»

Дальше букинист прочитать не успел. Раздался звук, который старик твердо считал точной реконструкцией дребезжания старинного дверного колокольчика. Подняв глаза, он увидел входящего в магазин посетителя, одетого в комбинезон со множеством непрактичных… Ну да, мы его уже описывали.

— Вы помните меня? — спросил он хозяина.

Букинист посмотрел на незнакомца, попытался вспомнить, но не сумел. Мы рассказывали, во что тот был одет, но не упоминали, как выглядело его лицо. Фокус в том, что все находили его открытым, живым, располагающим, но вот деталей — формы носа, цвета глаз, типа подбородка и так далее никто, хоть убейте, вспомнить не мог.

— Нет, извините, — ответил старик, покачав головой и Уронив несколько крупинок перхоти. — Наверное, вас давно здесь не было. Мне очень трудно запомнить в лицо редких покупателей.

— Да, я вас понимаю, — ответил незнакомец, чуть улыбнувшись и вдохнув воздух, наполненный запахом старых книг. — Я могу посмотреть книги?