Темное солнце - Вербинина Валерия - Страница 70

Черт возьми, почему я не Джон Ву?

Однако это только в кино схватки выходят такими яркими и динамичными, реальность же, увы, куда грубее и проще. Столкновение крестоносца и князя Августа было стремительным и жестоким. Рыцарь получил четыре раны, и кольчуга его была пробита насквозь. Август же отделался пустячным порезом головы, когда меч противника настиг его в самом начале схватки. В толпе зрителей Мадленка заметила двух монахов, которых она хорошо знала. Брат Киприан поник головой и, шевеля губами, перебирал четки. Он не хотел видеть, как убивают его товарища.

Крестоносец сделал неудачный выпад, и Август, предупредив его движение, ударил его острием в грудь. Боэмунд, качаясь, отошел назад. По кольчуге неправдоподобно красными струйками стекала кровь. Он воткнул меч в землю и опустился на одно колено, не выпуская рукояти. Он обессилел и, очевидно, уже не мог сопротивляться. Если бы Август в это мгновение приблизился к врагу, он мог бы спокойно убить его. Голова рыцаря опустилась, он смотрел в землю и, очевидно, потерял всякое представление о грозящей ему опасности. Август все еще медлил. Потом Боэмунд медленно повернул голову и увидел лицо Мадленки. Оно было искажено страданием, и в расширившихся глазах таилась такая мольба, какой он, вероятно, не встречал прежде ни у одного человеческого существа. Тень скользнула по измятой траве наискосок от Боэмунда — и в то же мгновение он, выхватив меч из земли, откатился в сторону и вскочил на ноги.

Отмечу, впрочем, что малая хроника аббатства бенедиктинцев решительно отметает мое объяснение происшедшего; на самом деле, пишет тамошний хронист, хитрый рыцарь, как и в прошлый раз, попросту притворялся, чтобы улучить миг и нанести решающий удар.

Август рубанул пустоту и едва успел повернуться лицом к Боэмунду, чтобы отразить его нападение. Забывшись, рыцарь слишком сильно ударил клинком по кольчуге, и меч сломался.

Мадленка вскрикнула, но вряд ли что-то на свете могло остановить крестоносца теперь. Он выхватил мизерикордию, проскочил под мечом Августа, нанес ему молниеносный удар в бок, между застежками доспеха. Август закричал, и крестоносец поразил его кинжалом в шею.

Князь Яворский попытался воспользоваться мечом, но рыцарь вывернул ему руку и меч отнял, отшвырнув Августа от себя. Его противник тоже выхватил кинжал, но рыцарь полоснул его клинком по руке, и мизерикордия Августа упала на траву. Сам Август, получив еще одну рану, не мог больше стоять и повалился на землю.

— Убей меня! — прохрипел он. — Я жалкий трус, я умею только нападать из засады и бить беззащитных. Никто обо мне не пожалеет. Ну? Убей меня, я не хочу больше жить!

Епископ привстал с места. Князь Доминик кусал губы. Пан Кондрат, прибывший из Кракова, нахмурился. Август стоял на коленях, ожидая, когда разящий меч обрушится на его голову. Но неожиданно Боэмунд выронил оружие, схватился за грудь и упал. К нему подбежали: он лежал в глубоком обмороке.

Глава восемнадцатая,

в которой все, наконец, разъясняется

Было ясно, что поединок продолжаться не может. Тяжелораненых противников унесли, разочарованные зрители стали расходиться. В небе собирались облака, и было похоже, что скоро начнет накрапывать дождь.

Мадленка вернулась в замок, стараясь ни на мгновение не упускать из виду носилки с крестоносцем. Его рука свешивалась через край, и с пальцев стекали капли крови. Не выдержав, Мадленка подошла ближе, взяла его руку и хотела переложить ее, но Боэмунд внезапно открыл глаза. Он улыбнулся ей и снова впал в забытье.

В замке ранеными занялся врач князя Доминика. Сначала он осмотрел Августа и объявил, что может ручаться за его жизнь. Крепкая миланская броня смягчила нанесенные удары, но оставались две колотые раны, нанесенные кинжалом, и их врач считал самыми опасными. Однако, если не произойдет сильного кровотечения, через десять дней молодой князь будет на ногах.

К Боэмунду врач заглянул позже, осмотрел его раны, перевязал их и объявил, что тот очень слаб и может не оправиться. Он посоветовал Мадленке молиться и ушел, оставив ее одну сидеть с крестоносцем.

Мадленка устроилась у окна и задумалась. Явилась ее горничная, и Мадленка послала ее за вином и едой. Горничная принесла то, о чем ее просили, поклонилась и поспешила удалиться. Изредка Мадленка подходила к постели, трогала руку раненого -она была сухая и почти ледяная, только у запястья ниточкой бился пульс. Мадленка раскрыла библию матери Евлалии и стала листать страницы. Снаружи бушевала гроза. В комнате сделалось почти темно, но Мадленка не решалась зажечь свечу. Вспышки молний выхватывали из мрака ее напряженное лицо и тонкие черты человека, лежащего на кровати.

Мадленка вспоминала, сопоставляла, делала выводы. Зарокотал гром, и одновременно скрипнула дверь. Мадленка схватила кинжал, с которым не расставалась, и вскочила с места.

Тсс, — шепнул Киприан, делая шаг вперед. — Это я.

— Киприан! Тебя не видели?

— Нет, кажется. Все на половине Августа, и потом, ты же видишь, какая гроза.

— Хорошо, что ты пришел. Ты должен мне помочь.

Солнце зашло за окоем, и стало совсем темно. Раненый на постели не шевелился. Мадленка почувствовала, что ее клонит ко сну. Она вздохнула и закрыла глаза.

Темная фигура скользнула к двери, за которой лежал раненый рыцарь. Изнутри не доносилось ни звука, и фигура, толкнув дверь и убедившись, что та заперта изнутри, поплыла дальше по коридору, пока не слилась с полумраком.

Мадленка ущипнула себя. Нельзя спать, нельзя! Она зевнула — — и постаралась задержать дыхание. В комнате кто-то был.

Разумеется, никто не мог войти сюда — — окно слишком узко, а дверь заперта на засов — но ведь есть еще стены, и есть люди, которые умеют проходить сквозь них, особенно при наличии потайных ходов. Как бесшумно движется этот кто-то, но даже если бы он уподобился тени, все равно остается запах, исходящий от него. Запах напряжения, запах опасности, запах страха. Все ближе и ближе, все ближе и ближе…

— Ргав! — зарычала Мадленка и отскочила в сторону.

Послышался слабый женский вскрик. Молния распорола тьму. Мадленка на ощупь распахнула сундук и извлекла из него припасенную загодя лампаду.

— Панна Анджелика! Никак заблудились? Литвинка, закутанная в черный плащ, замерла на месте. Правая ее рука сделала невидимое движение, будто пряча какой-то предмет, который Мадленка не должна была видеть. Предмет, наделенный острым лезвием, встречи с которым не выдержит ни одно человеческое сердце.

— Как это мило, — промурлыкала Мадленка, — что вы зашли проведать меня. И Ольгерда, конечно.

Ноздри литвинки дрогнули, но в следующее мгновение она уже улыбалась самой любезной улыбкой.

— Ах, как это глупо, — сказала она непринужденно. — Ты догадалась? Маленькая замарашка, а такая умная. Или он сам тебе сказал?,

— Мне больше нравится имя Боэмунд, — отозвалась Мадленка.

Литвинка вздернула голову.

— Не обольщайтесь, дорогая, он не для тебя. Я знаю, почему ты сидишь здесь и на что ты надеешься, но даже если он останется в живых, он никогда не полюбит тебя. Посмотри на себя. Какая ты жалкая, фу! И эти ужасные волосы, какие рыжие! — Она дернула Мадленку за прядь, и та сердито отскочила. Литвинка звонко рассмеялась. — Поверь мне, в тебе нет ничего такого, от чего мужчины стали бы сходить с ума, особенно мужчины вроде Ольгерда. Он ведь не такой, как все, и ты совершенно ему ни к чему. Забавно, что ты принимаешь его судьбу так близко к сердцу, но, видишь ли, ты ничем уже не можешь ему помочь. Он должен умереть, и мы с тобой хорошо знаем это. Не так ли?

— Почему это он должен умереть? — огрызнулась Мадленка. — С какой стати?

— Он совершил ужасный грех, — сказала Анджелика, сладко жмурясь. — Видишь ли, Магдалена, есть люди, которых можно задевать, есть даже такие, которые предназначены для того, чтобы их пинали все, кому не день, а есть люди, которых трогать ни в коем случае нельзя. Эта несчастная мать-настоятельница…