Тайна доктора Хента - Винник Александр Яковлевич - Страница 18

Улисс поцеловал руку Эли и тихо сказал:

– Спасибо, Эли. Какая вы славная! Я так волновался. Все казалось мне безнадежным. А сейчас, сейчас будто ничего плохого и не случилось. И не было этого кошмара с женщиной.

– С какой женщиной? – встревоженно спросила Эли.

– Ах, да, я же вам не рассказал самого главного, – спохватился Улисс. – Там, в институте рас и народов, в одной клетке с обезьяной содержат женщину.

– Что вы говорите? Какую женщину?

– С Великоокеанских островов. У нее на днях ребенок умер.

И он рассказал о своем посещении института.

Эли сидела молча, но Улисс видел, что ее трясет озноб. Он обнял девушку.

– Меня это самого потрясло, – сказал он. – Цель института – доказывать, что люди цветной расы не отличаются от обезьян.

– Почему люди так зачерствели? – с отчаянием прошептала Эли. – Неужели им недоступны человеческие чувства? Можно ли разрешать людям рожать детей для мук в этом мире подлости, человеконенавистничества?

– Это вы уже чересчур, Эли. Мало ли на свете хорошего! И надо, конечно, иметь детей, здоровых, талантливых, которые могли бы выстоять в этом мире зла.

Они сидели молча. Эли чувствовала на себе руку Улисса и не шевелилась. Она даже закрыла глаза, чтобы ничто не мешало ощущению счастья, охватившего всю ее от этого робкого объятия.

– У себя на родине, – сказал Улисс, – эта женщина была прислужницей у царька. Царек продал ее, потому что она вышла замуж за юношу из другого племени. Это так дико и нелепо! Но я подумал, наши законы о семье, браке, разводе так же дики и нелепы, если не хуже. Ханжеские законы! Государство и церковь нисколько не возражают против того, что на улицах городов широко раскрыты двери притонов и кабарэ для разврата. А когда человек хочет жить так, как ему подсказывают сердце, честь, совесть, на арену выступают карающие законы государства.

Они посидели молча некоторое время.

– Мне так жаль эту женщину, – вздохнул Хент. – Она, наверное, любила, была счастлива, а сейчас обречена на муки… Они ее оценивают дешевле обезьяны. Когда я сказал, что не могу уплатить семьсот за обезьяну, директор предложил мне эту женщину за двести бульгенов.

Эли вздрогнула.

– Улисс, давайте выкупим ее, – сказала она. – Разве можно допустить, чтобы из-за каких-нибудь двух­сот шелковых тряпочек человек сидел в клетке?

– Но что мы будем с ней делать? Если ее выпустят, она затеряется и погибнет в этом огромном городе.

– Пусть пока живет у меня или у вас. Вам все равно нужно нанимать служанку. Она будет вам помогать, а потом решит сама, что ей делать.

– Какое у вас благородное сердце! – воскликнул Улисс. Он с восхищением глядел на Эли. – Милая, хорошая. Каким счастливым будет тот, кого вы полюбите!

Эли странно взглянула на Улисса, глаза ее засветились, потом их заволокло слезой.

– Я люблю… вас, – сказала она чуть слышно. – Вас, Улисс…

Она порывисто встала и бросилась к вешалке, чтобы одеться. Улисс подбежал к ней.

– Куда вы, Эли? Не уходите, садитесь.

Она покорно села.

– Вы все еще любите Лайгу? – спросила она.

– Да, люблю… Но с вами мне хорошо, спокойнее…

Он сел рядом и начал гладить рукой ее мягкие искрящиеся на свету волосы.

– И мне хорошо, – прошептала Эли. – Так хорошо, как никогда еще не было…

В доме было совсем тихо. Только тикали часы, напоминая о быстро несущемся, но бесконечном времени.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В начале мая в Бизнесонии состоялся конгресс психологов, психиатров, невропатологов и фи­зиологов. Вряд ли есть надобность прибегать к стенограммам конгресса, изобилующим научными терминами и положениями, которые могут оказаться недоступными для людей, не имеющих специальной подготовки.

Мы решили обратиться к какой-нибудь газете, где научные вопросы, обсуждавшиеся на конгрессе, излагались бы в популярной форме. Нам попалась уже известная читателю газета «Вечерние слухи», но по прочтении ее нас постигло разочарование. О таком важном и интересном событии «Вечерние слухи» информировали своих подписчиков очень скупо. Пытаясь выяснить, откуда у газеты такое пренебрежение к научным проблемам, мы узнали, что редакцию подвел репортер Тау Пратт. Да, да, тот самый, известный уже читателю Тау Пратт. Произошло то, о чем господин Грахбан говорил много раз: этот мальчишка Тау, не разбирающийся ни в политике, ни вообще в жизни, считает, однако, что он вправе оценивать события по своему усмотрению, а не так, как требуют интересы газеты. Отчет о конгрессе он написал столь беспомощно, что господину Грахбану пришлось больше часа потратить на правку и сокращение. Собственно, в отчете было столько несусветной чепухи, что его вообще надо было выбросить. Но, учитывая традицию «Вечерних слухов», поставивших себе за правило объективно информировать читателей о всех происходящих событиях, господин Грахбан, вычеркнув из отчета все несущественное и подправив явные несуразности, дал статью в газету.

Мы же считаем необходимым воспроизвести статью в том виде, в каком ее написал Тау Пратт. Фразы, взятые в квадратные скобки, выброшены господином Грахбаном, слова, набранные курсивом, то есть рукописным шрифтом, принадлежат его (Грахбану) перу, и Тау Пратт за них ответственности не несет. Надеемся, что читатель сам сумеет оценить по достоинству и труд Тау Пратта и меру объективности, которой любит хвастать главный редактор «Вечерних слухов» господин Грахбан.

Итак, вот о чем сообщала газета:

«Минувшая неделя ознаменовалась весьма важным событием в научной жизни: в Дробпуле состоялся конгресс психологов, психиатров, невропатологов и физиологов. В маленький городок на далеком Западе, до того известный только тем, что там минувшей зимой состоялся первый в мире [и нелепый по своему замыслу] бег на четвереньках, съехались величайшие ученые, изучающие [вопросы интеллекта, высшей нервной деятельности] великие извечные тайны человеческой души.

Конгресс заслушал много докладов и сообщений. Здесь же, в специально оборудованных помещениях проводились опыты, которыми ученые подтверждали свои теории.

Устроители конгресса позаботились о том, чтобы участники могли высказать самые разнообразные точки зрения. Это – в духе наших великих бизнесонских демократических порядков! И действительно, сколько было докладов, столько было разных точек зрения. Но не эту разноголосицу следует считать характерной чертой конгресса. Важно, что вновь торжествовала наша великая бизнесонская наука. [Разногласий было много, но, по существу, их можно объединить в две группы. На съезде столкнулись две разные школы. О них-то и следует говорить. Наиболее ярко проявилось различие этих двух школ в вопросе об одаренности, способностях, таланте, гениальности].

Кто из нас не задумывался над вопросом, почему одним людям дается легко то, что с таким трудом, а иногда и вовсе не удается достигнуть другим? Почему великие поэты умеют свободно мыслить образами, а простому человеку это недоступно? Почему Рафаэль создал такие картины, что люди замирают, глядя на них, а иной человек, даже под страхом смертной казни, не нарисует как следует стакана, ведра, кресла? Почему, наконец, трехлетний ребенок Люо

Ричар с мастерством подлинно великого музыканта дирижирует лучшим оркестром страны, а есть люди, не понимающие музыки?

Точку зрения одной части ученых на все эти вопросы наиболее полно выразил профессор Дебс, светило мировой науки, непререкаемый авторитет для ученых всего мира.

– Пытаться проникнуть в мир чувств человека при помощи грубых хирургических инструментов или с помощью стеклянных колбочек, – сказал профессор Дебс, – равносильно попытке объяснить, почему вчера во время автомобильной катастрофы погибла киноактриса Лиси Барви, а не простая уборщица кино. Диалектики любят копаться в причинах, и они стремились бы доказать, что это случайность, но имеющая свои причины. Именно звезда экрана должна была в это время проезжать в машине господина Чёрча по улице и именно шофер господина Нульгенера должен был хватить в этот день лишнее и оказаться на углу шестнадцатой улицы как раз в тот момент, когда там проезжала любимица публики. Как будто логично. А мы говорим: судьба! Явление, независимое от человека, не поддающееся научному анализу и изучению.