Смерть за хребтом - Белов Руслан - Страница 79

– Ты, что, в самом деле, веришь в реинкарнацию? Ты, безбожник и материалист?

– Да нет, не верю... Но, чтобы жить с этим, не обязательно верить... Это... это – пушкинское “над вымыслом слезами обольюсь”, Винни-Пух и Дед Мороз... А “материалист”, это ты откуда взяла? Я не помню, чтобы я или кто-нибудь произносил это слово?

– Это Фредди Крюгер так тебя называет...

– А Крюгера откуда знаешь? Не поверю, чтобы в Иране “Кошмар на улице Вязов” показывали...

– А у нас, в Захедане, на парадной лестнице под кучей хлама тарелка...

– Ну, ну... Сами, значит, западными ценностями наслаждались, а мне подсовывали телевизионные руководства по сбору фиников и домашнему производству гипса...

– А порнофильма ты не хотел? – проговорила Лейла с чертиками в глазах и, жеманно вздернув подбородок, плавным движением, без сомнения, заимствованным из эротических лент, сдернула с себя укрывавший ее платок.

– Я тебя обожаю! – воскликнул я и начал страстно целовать ее матовые в лунном свете груди.

Блаженство, дремавшее под дайкой андезитов, открыло глаза и внимательно взглянуло на нас. Оценив поцелуи, усмехнулось и накрыло все вокруг своими трепетными крыльями...

И вот, мы, вновь взявшись за руки, сидим на спальном мешке и смотрим на звезды. Все кажется таким естественным: мы, Млечный путь, стекающий с небосвода, Бабек с гаремом в палатке, мягкий шелест реки, уверенный в себе Житник со ждущей Наташей. Все кажется необходимым и все пропитано зарождающейся торжественностью, а может быть, наоборот, торжественностью умершей, но навсегда оставившей на всем свой вечный отпечаток...

Лишь надвинувшийся предутренний холод заставил нас вернуться на землю. Обнявшись, мы пошли вниз, к палаткам. Большую Медведицу уже приходилось искать в развернувшемся за ночные часы небе. Я отвел Лейлу в палатку, постелил ей в глубине рядом Наташей, лежавшей с открытыми глазами.

Некоторое время я сидел рядом с Лейлой, положив руку на плечо. Проникшись ее теплом, она обхватила руку ладошками, нежно погладила, потом, приподнялась, потерлась щекой об мою щеку.

Через минуту, поцеловав ее уже спавшую, я устроился рядышком на расстеленной телогрейке. Сон уже владел мною, когда от ручья послышался беспокойный топот ишаков.

“Наверное, запутались в веревках”, – подумал я. И, стараясь не шуметь, поднялся на ноги, переступил через посапывающих товарищей и вышел из палатки.

Небо уже бледнело, со стороны Кумарха наступало утро. “О, Господи, когда же ты дашь мне выспаться!” – пробормотал я и, позевывая, пошел к ишакам. Подойдя половину пути, почувствовал между лопаток дуло ружья и сразу же услышал сдавленный шепот Юрки: “Тихо, Чернов, не глупи. Лучше бы ты спал. Иди”.

Направляя в сторону ишаков, Житник ткнул меня стволом в спину. Один из ишаков (Пашка) был отвязан и навьючен четырьмя мешочками с золотом. Юрка ловко связал мне руки куском геофизической проволоки, затем впихнул мне в рот носовой платок. И мы пошли – впереди Пашка, за ним – я, сзади – Житник.

– У меня даже не картечь, пули в обоих стволах, – сказал он равнодушным голосом, когда я повернул к нему голову. – Иди, быстрее, не зли.

Мне не хотелось сопротивляться. Может быть, из-за того, что счастье прошедшего вечера еще согревало сердце, не хотело уходить, не хотело освобождать место для иных чувств.

Местность Юрка знал лучше меня – до того, как попасть в мою партию он несколько лет работал здесь на сурьмяных месторождениях Пиндар и Тагрич. Каждый день, после документации канав или маршрутов, он до поздней ночи гонялся за сурками и по каждой тропке мог пройти с закрытыми глазами. Кстати сказать, мы и встретились впервые где-то здесь – я, только что назначенный на высокую должность техника-геолога с окладом в 105 руб., шел пешком из Анзоба в Тагричский поисковый лагерь и на подходе к нему, уже ночью, нагнал невысокого, грузного парня в штормовке. Взглянув колючими глазами, он не удостоил меня и словом. И ушел, заложив руки за спину, с рюкзаком, доверху набитым застреленными сурками. Это был Юрка Житник. Зимой из сурочьих шкур он шил шапки. Его недружелюбный тогдашний взгляд я помню до сих пор.

Когда мы взобрались на Пиндарскую седловину, было уже светло.

– Погоди, Чернов... – услышал я у себя за спиной хриплый голос. – Я долго с собой боролся, но ничего не получается. Хочу убить тебя, да и полезно для меня это будет – обуза ты... Иди туда, к штольне. И не говори ничего. Ты уже все сказал...

Он отвел меня к водоразделу, поставил спиной к невысокой скале. Далеко внизу, на востоке, в долине Тагобикуля белели маленькие прямоугольнички наших палаток. В одной из них безмятежно спала Лейла...

Пули ударили в грудь и голову, и некоторое время было очень больно...

Сквозь сон Лейла услышала отдаленные выстрелы и все поняла. Разбуженные ею ребята бросились к яме с золотом. В ней, скрючившись, спал Федя. Его растолкали. Кое-как очувствовавшись, он поведал, что ночью его разбудил Житник и предложил выпить. Федя, конечно, согласился, выпил и немедленно отрубился.

– Вот сука! – в сердцах выругался Сергей. – Автоматы я с собой в палатку взял, и патроны от его ружей, что он отдал. Припрятал, гад! Ну, пару, ну, три-четыре... На один дуплет у него осталось. Или у них... – добавил он и внимательно глядя на Лейлу. Та мгновенно подскочила к нему и с размахом, хлестко, ударила по лицу.

– Ну, ты даешь! – воскликнул он, отстраняясь от разъяренной девушки. – Прости, вырвалось! Сам бы врезал, если бы кто другой так сказал.

– Слушай, ты ведь... ты ведь с вечера с ним, как говорится, была... – запинаясь, обратился Лешка к бледной, осунувшейся Наташе.

– Да была! Почти всю ночь была! – истерично взвизгнула Наташа. – Он говорил сладко – поженимся, детишек нарожаем! Что любит меня и никогда не бросит... С влажными глазами упрекал за белобрысого лейтенанта... Но что-то такое было в нем, в его словах – не верила я... Теперь понимаю, о чем он думал. Он еще до того, как со мной ушел, все решил. Торопился! Думал, наверно: “Вот только шлепну по п-зде эту сучку и побегу...” А под утро привел меня в палатку и сказал, что попьет еще с Федей. Чмокнул в щеку и ушел. Примерно через полчаса Черный с Лейлой пришли...

Оставив Лешку сторожить золото, Сергей с Зубковым схватили автоматы и кинулись в погоню. За ними в сопровождении Бабека ушла к перевалу Лейла.

Тело Чернова преследователи нашли быстро и, секунду постояв над ним, продолжили погоню – далеко внизу у Пиндара, на тропе, ведущей к Ягнобу, маячила фигурка Юрки, нещадно погонявшего осла. Спускаясь с перевала, Сергей решил срезать тропу, но оступился и упал на камни. Из открывшихся ран пошла кровь, и Сергею пришлось вернуться.

Через полчаса Зубков стал настигать Житника. Поняв, что не уйдет с грузом, тот бросил ишака и три мешка с золотом. С оставшимся мешком ушел в хорошо известные ему скалы Маргибского горного узла. Преследование длилось часа полтора, но закончилось безрезультатно, невзирая на то, что Зубков расстрелял почти все свои патроны: Юрка умело лавировал среди знакомых скал, устраивал камнепады. Последний из них накрыл Толика. Один камень вскользь ударил его по бедру, осколок другого угодил в лоб.

Плюнув в сторону удаляющегося Юрки, Зубков прекратил преследование, отыскал ишака, взгромоздился на него и поехал в сторону лагеря.

А Юрка, притаившись в расщелине, наблюдал за ретировавшимся Зубковым минут десять. Все смешалось в его взгляде – и злорадство победителя, и уныние ограбленного, и, как не странно, сожаление – ведь он остался фактически с носом, а именно – со своей законной частью добычи... Но без доверчиво-услужливого тела Наташи и без... без них... “Зато я прикончил Черного”, – успокоил он себя и постарался изобразить на лице довольную улыбку.

Когда Зубков скрылся из виду, Житник развязал мешок с золотом, вынул из него несколько больших самородков, аккуратно разложил их на краю расщелины на фоне чуть выцветшего от жары неба и залюбовался. Утреннее солнце светило ярко, и золото слепило глаза жирным блеском. “Кучеряво... Жалко будет продавать...” – подумал он, переводя алчный взгляд с одного самородка на другой.