Где ты, мой незнакомец? (Приди, полюби незнакомца) (др. перевод) - Вудивисс Кэтлин - Страница 69

Глава 10

Нежные, чуть розоватые лучи зари, разгорающейся на востоке, легко скользнули по поверхности моря, окрасив ослепительно-белую пену в бледно-розовые тона и сделав ее похожей на грудку фламинго, и разбудили сердце Леноры, заставив его раскрыться навстречу красоте раннего утра. Небрежно пригладив растрепавшиеся волосы, она вышла на веранду полюбоваться морем. Отсюда оно выглядело еще более величественно, чем из окон ее спальни. Слуги суетились на кухне, готовя завтрак, но весь остальной дом был погружен в тишину, только из спальни Роберта Сомертона доносился оглушительный храп. Она так и продолжала называть его про себя «Робертом» или «мистером Сомертоном». Для Леноры, сколько она ни старалась, было невозможно назвать этого абсолютно чужого для нее человека отцом или каким-нибудь уменьшительным именем, тем более, что она по-прежнему не помнила даже его лица. Он был просто Роберт Сомертон. Из того, что когда-то рассказывал Эштон, она знала, что у ее отца тяжелый характер, но его тяга к спиртному явилась для Леноры крайне неприятным сюрпризом. Едва открыв глаза, он требовал кофе, который щедро разбавлял бренди, ну, а потом пил весь день все, что попадалось на глаза.

Порыв свежего морского ветра подхватил ее белый пеньюар, заставив легкую ткань облепить ее с головы до ног. Ленора вдохнула полной грудью соленый воздух, наслаждаясь утренней свежестью. Хотя с ее приезда прошло чуть меньше двух недель, ей казалось, что миновала вечность с тех пор, как она покинула Белль Шен и поселилась в этом доме на берегу моря. Несколько дней ей пришлось провести в постели, балансируя на грани бреда, но наконец лихорадка оставила ее. Ленора понемногу оправилась и начала знакомиться с домом и с теми, кто жил здесь, с его живописными окрестностями. Очень скоро она убедилась, что когда-то любила этот дом, ей было тут хорошо. Она помнила в нем каждый уголок, каждую складку на шторах и драпировках, каждое дерево, что заглядывали в окна и клали ей на подоконник пышные зеленые ветки. А она помнила их в роскошном осеннем убранстве или голыми, дрожащими от зимней стужи. Даже мерный рокот набегающих волн океана был ей хорошо знаком, она всегда любила слушать его, следя за полетом беспокойных чаек, что суетливо сновали над берегом, то и дело с оглушительным криком падающих прямо на скалы, чтобы подобрать мелкую рыбешку. Ей нравилось наблюдать за крохотными черными точками возле самого горизонта, нравилось следить, как они все растут, медленно приближаясь к берегу, превращаясь в огромные красавцы-корабли. Они, словно морские птицы, горделиво летели с волны на волну, раздувая ослепительно-белые громады парусов. При их приближении она начинала мечтать, и ей казалось, что она чувствует, как качается нагретая солнцем палуба под босыми ногами и свежий ветер игриво треплет ее волосы. Чувствовала она порой, как сзади к ней прижимается мужская грудь, а сильные, загорелые руки ласкают ее тело. Увы, мало радости приносили ей эти мечты!

Подавив невольный вздох, Ленора повернулась и вошла в комнату. Последнее время ей стало казаться, что не проходит и дня, чтобы в ее снах к ней не вернулось все то же видение. Она с тяжелым сердцем закрывала глаза, не в силах понять, кто же скрывается за каждым услышанным ею словом, за каждой мелькнувшей мыслью. Все было тщетно — не в ее силах было утишить мучения исстрадавшейся души.

Снова и снова Ленора подходила к небольшому письменному столу, брала в руки перо — ей хотелось написать Эштону, чтобы снять груз с души, попытавшись объяснить, что толкнуло ее уехать. Ах, как бы ей хотелось найти такие слова, написать так убедительно, чтобы она сама поверила в то, что не совершила ошибки, чтобы все ее проблемы решились до того, как произойдет катастрофа. Но сколько она не боролась с собой, ни один ясный, убедительный довод так и не пришел ей в голову, и на бумаге так и не появилось ни строчки.

С досадой покачав головой, Ленора откинула голову на спинку стула и попыталась сосредоточиться. Словно непоседливые дети, мысли ее разбегались в разные стороны, не желая идти туда, куда ей было нужно. Ленора рассеянно вертела в пальцах перо, любуясь прихотливой игрой света и тени на жемчужно — белой поверхности пера. Перед глазами вновь всплыло лицо мужчины, сильное, прекрасно вылепленное. Оно склонилось к ней, губы раздвинулись в откровенно чувственной улыбке и потянулись к ее губам.

— Эштон! — выдохнула она беззвучно, мысли беспорядочным вихрем закружились в голове. Она почти чувствовала, как его горячие ладони скользят вниз, касаясь ее платья, комкая его, пробираются к обнаженному телу, чтобы приподнять упругие груди, пока ласковые пальцы нащупывают мигом затвердевшие соски.

У нее вырвался слабый, беспомощный стон. Ленора отшвырнула в сторону перо и принялась метаться по комнате. Щеки ее горели, а сердце колотилось так, что готово было вот-вот выскочить из груди. Как она ни старалась, но стоило ей только на минуту отвлечься, и ее воображение вновь уносит ее туда, где осталась ее душа. Порой она чувствовала, как своенравная Лирин, укрывшись за темной пеленой ее памяти, только и ждет подходящего случая, чтобы вырваться на волю и потребовать назад свою душу и тело.

Вдруг она увидела свое лицо в высоком зеркале в углу. Ленора невольно шагнула вперед, вглядываясь в него и дыхание у не перехватило при виде глаз, сияющих мягким, чувственным светом и острых бугорков грудей, которые дерзко натягивали тонкую ткань пеньюара, стремясь вырваться на волю. Что же ей делать? Как же она может смириться и стать женой Малькольма, если тело ее бунтует и требует Эштона?! К сожалению, он заявил, что так и не смог найти места, где бы можно было поселиться, и это не на шутку тревожило ее. То, что его комната — прямо под ее спальней, не давало ей покоя ни днем, ни ночью. Ленора каждый раз перед сном запирал на ключ и холл и дверь собственной спальни. Из-за этого в комнате было и жарко, и душно, но она так и не решилась оставить дверь незапертой из страха навлечь на себя несчастье гораздо более страшное, чем духота.

Даже сейчас она не знала покоя. Этот человек умел исчезать и появляться совершенно беззвучно, как привидение и она всегда ломала себе голову, где он. Он мог войти в комнату так тихо, что она и не подозревала о его присутствии. Порой она вздрагивала, когда оборачивалась и вдруг видела, что он стоит за спиной, неотрывно глядя на нее горящими глазами. В такие минуты она чувствовала себя маленькой мышкой под немигающим взглядом голодного, коварного кота. Он умел мгновенно раздевать ее взглядом, а когда она смущенно опускала глаза, то похотливая улыбка на красивом, самоуверенном лице обещала ей иные наслаждения, о которых не принято говорить вслух. Он предпочитал носить более тесные брюки, чем она видела на Эштоне, по всей вероятности, рассчитывая произвести на нее неизгладимое впечатление мускулистыми бедрами и крепкими ягодицами. По тому, как брюки обтягивали его чресла, Ленора догадывалась, что под ними ничего нет, и ей стало ясно, что он делает это нарочно. Но это заставило ее быть все время настороже, а на ночь Ленора даже порой баррикадировала стульями вход в спальню в страхе, что он может ворваться к ней среди ночи, чтобы силой утвердить свое мужское превосходство. Она догадывалась, что однажды придет час, когда ей придется сложить оружие и отдаться во власть этого самодовольного индюка, но пока она предпочла бы сохранить их отношения такими, какими они были, по крайней мере, до тех пор, как она сможет вырвать Эштона из своего сердца.

Она начала понимать, что в каждом мужчине есть нечто скрытое, что напоминает другого, но пока ей не удавалось распознать, что же это такое — внешность, манера вести себя или личность? Эштон тоже был чувственным человеком, с горячей кровью, но в его притягательности было нечто утонченное, что не было свойственно другим. Может быть, секрет его крылся в том, что он был еще достаточно молод, но Ленора помнила, как одной лишь чуть заметной усмешкой, или взглядом из-под круто изогнутых бровей он умел дать почувствовать свою мужскую привлекательность. Было в нем что-то от озорного мальчишки, что заставляло ее сердце сладко замирать от счастья. И если уж сравнивать его с Малькольмом, то аристократическая внешность и благородные манеры делали его куда более привлекательным.