Феникс - Ягупова Светлана Владимировна - Страница 27

Он знал, что сидит в кресле, опутанный электродами, датчиками, но душа или то, что называют ею, далеко за тридевять земель отсюда. Зрительные образы, настолько яркие, что вызывали чувственные ощущения, обволакивали его, втягивали в действие, и он порою терялся: где все-таки находится, на Эсперейе или на Земле?

«Ну почему, — отчаянно билась мысль, — почему лишь вдали от родной планеты можно в полную меру, с такой восторженной силой и глубиной постичь земные зори, бесконечность степных пространств, торжественность храма лесов, синеву неба и вод? Почему, лишь потеряв то, что дорого сердцу, осознаешь суть утраченного?»

Брызги прибоя окатили с ног до головы. Он сделал шаг назад, разбежался и бросил тело в сверкающую зелень волн. Солнце обнимало воздух и расплёскивало свой неистовый жар, превращая его в ласку и тепло, «Хорошо, хорошо-то как!» — бормотал он, энергично загребая руками. Обернулся к полоске пляжа и не узнал его: величавый берёзовый лес раскинулся на том месте, где минуту назад был жёлтый песок. И выходил он уже не из пенного прибоя, а шёл босиком по росной траве. Слева, из стеклянной глубины озера, медленно поднималось раскалённое светило, превращая белесую долину в розовую утреннюю праздничность. Смущённо заалели стволы берёз, шустрая звонкая пичуга протренькала всему миру, как чудесно жить на Земле. Он вошёл в лес, и все вокруг затрепетало, зазвенело в золотом ливне льющихся сквозь листву лучей. Он шёл и шёл напрямик, впереди мерцали дрожащие в утреннем мареве деревья, и не было конца их стройным рядам. Вдруг лес распахнулся, и он оказался в родительском доме, где мать подавала тарелку дымящегося ароматного борща, а напротив сидел отец и шуршал газетой. Сам же он был мальчишкой с ободранными, загорелыми до черноты коленками и ссадинами на руках. И так хорошо, так покойно и благостно было на душе оттого, что родители живы, что борщ вкусен, а за окном ждёт дружок Вовка со спиннингом и пластмассовым ведёрком.

Потом опять все заволокло туманом, из которого медленно выплыл нежный овал девичьего лица. Лёгким касанием руки девушка повернула его голову, и он увидел в кресле мужчину средних лет, такого розовощёкого, будто тот выскочил из-под душа высокого давления. Человек сидел под приподнятым прозрачным колпаком и пристально разглядывал его: очень знакомый лоб, губы, глубоко посаженные глаза… Долго вглядывались друг в друга, пока наконец пришло понимание, что смотрит в зеркало.

— Стас Радов, вы слышите меня?

— Лия? — узнал он лаборантку, — Никак не привыкну.

— Пора бы. — Ему подали стакан магнитной воды. Он кивком поблагодарил и заметил, как пальцы судорожно сжали стакан.

— А где остальные?

— Убедились, что все в порядке и ушли в двадцать пятую. Там сложная ситуация.

Пальцы рук и ног слегка покалывало, суставы окостенели, трудно было повернуть шею, согнуть колено. Он знал, что через полчаса это исчезнет: уже второй раз проходил процедуру КО — клеточного обновления, и всегда такая неприятная реакция. Вновь посмотрел в зеркало. Житель Эсперейи, восставший из праха , — незримо было начертано на его лбу. Точнее, житель Земли, ибо именно с Земли доставляли на Эсперейю контейнеры с реплигенами землян.

В кресле КО обновлялось не только тело — память с особой остротой возвращала первую жизнь . Почти месяц как бы заново переживаешь её отдельные эпизоды, яркие до иллюзий. В эти дни его комната наполняется голосами друзей и недругов, любимых женщин, близких и родных, безвозвратно утерянных, а теперь оживших не только в памяти, но и в надеждах, которым, быть может, со временем суждено сбыться.

Лия развернула его кресло и включила голограф с программой космических пейзажей. Он усмехнулся: девушка все делает по инструкции, но ему вовсе не хочется развлекаться. Попросил выключить. Экран погас и ещё с полминуты переливался цветными тенями.

То, что ему не просто вернули жизнь, а задействовали резервные миллионы мозговых клеток, которые раньше были отключены, он понял в первые же дни репликации, шесть лет тому назад. Расщепление сознания оказалось ничем иным, как способностью организма жить на нескольких регистрах, и он без особых усилий переключался с одного на другой. Тот, первый человек помнил земные рассветы и закаты, запах асфальта после дождя, детскую нежность ребёнка и улыбку жены. Второй с жадностью осваивал жизнь в новом мире, не уставая удивляться каждому дню.

Ощущая себя то землянином, то эсперейцем, Радов, однако, не входил в конфликт с самим собой. Тоска землянина по прошлому гармонично переливалась в активную деятельность эсперейца.

И лишь после КО в нем что-то переворачивалось, нападала хандра, а память о прошлом становилась пронзительной и будоражащей.

Хотя Эсперейя была почти аналогом Земли, в снах и грёзах родная планета виделась несравненно прекрасней: воды в её реках были звонче, небо синее, ветры ласковей и яростней. Обновлённая память возвращала детали, которые, казалось, навсегда исчезли ещё в той жизни. Видеоплёнка мозга скрупулёзно запечатлела каждый миг его прошлого и теперь выдавала кадры самых разных лет. Радов с горечью убеждался в том, что ко многому был слеп и глух. «Папа, папочка!» — Юрка и Лена тащат его за руки в воду, и их мокрые загорелые лица сияют от восторга. «Ты сегодня устал», — говорит жена, проводя рукой по его лбу. Её волосы пахнут ромашковым шампунем и ещё чем-то уютным, домашним и родным. Он ловит её руку, прижимает к щеке, но думает совсем не о ней, а о том, что на совещании надо бы поговорить о сотрудничестве с естественным доктором — природой. И снова, снова эта женщина. Она идёт за ним с упорством следователя, решившего до конца понять характер преступления. Ну любил её, любил, а потом все кануло куда-то, и его ли в том вина? А вот о том, тёмном, лучше не сейчас, лучше вообще никогда не вспоминать. Оно же накатывается вновь и вновь, и никуда от него не деться. Вот она, его девочка, которую он когда-то предал по молодой дурости.