Честь самурая - Ёсикава Эйдзи - Страница 107

— Вот как? Значит, это для Оды? — Нахмурившись, Сампэй даже не смог выдавить из себя улыбки, не говоря уж о том, чтобы пожелать доброго пути. — Так будь осторожен. На дорогах сейчас очень опасно.

— Я слышал, что монахи-воины опять взялись за свое. Интересно, как на это посмотрят воины Оды?

— Ничего не могу сказать, пока не доложу обо всем его светлости.

— Да ладно тебе! Ты ведь как раз оттуда и возвращаешься, верно? А впрочем, нечего болтать! Пора в путь!

И караван потянулся на запад.

Сампэй глядел ему вслед, размышляя о том, какова жизнь в горных провинциях. Новости со всего света доходят сюда со значительным опозданием, и хотя здешнее войско сильно, а военачальники умны, одно только это ничего не решает. Что ж, тем тяжелей ноша ответственности, которую он взвалил на себя. Сампэй ускорил шаг и вскоре, оседлав вновь своего скакуна, и впрямь полетел чуть ли не с быстротой ласточки. В Кадзикадзаве его ждала другая лошадь, и, хлестнув ее плетью, он помчался в Кофу.

В жаркой и влажной долине Каи высилась надежно укрепленная крепость Такэды Сингэна. Важные люди, наведывавшиеся сюда только в дни тяжких забот и военных советов, один за другим входили сейчас в крепостные ворота, так что даже стражникам стало ясно: происходит нечто важное. В крепости, посреди уже совсем зеленых деревьев, было очень тихо, разве что кое-где стрекотали цикады.

С утра ни один из прибывших военачальников еще не покинул крепость. Вот к воротам стрелой подлетел Сампэй. Спешившись по ту сторону рва, он побежал по мосту, таща лошадь за поводья.

— Кто идет?

Сверкнули глаза и острия копий. Сампэй привязал лошадь к дереву.

— Это я, — ответил он.

Стражники его знали, и он беспрепятственно проследовал в крепость. Так много раз уже доводилось Сампэю быстро пробегать через крепостные ворота в ту или иную сторону, что даже те, кто не знал о его особой роли, а тем более его имени, пригляделись к нему и пропускали спокойно. В крепости не было ни единого воина, не знавшего Сампэя хотя бы в лицо.

Во внутреннем дворе крепости стоял буддийский храм, носивший имя бога-хранителя Севера — Бисямондо, и здесь Сингэн то предавался медитации, то решал важные государственные дела, то проводил военные советы. Сейчас Сингэн стоял на веранде храма, подставив лицо прохладному ветерку, веющему от скал и ручьев в саду. Поверх доспехов он надел красную мантию священника, словно сотканную из огненных пеонов.

Сингэн был среднего роста, крепко сложен и мускулист. Люди, не знавшие лично этого незаурядного человека, поговаривали о неукротимости его нрава, хотя на самом деле договориться с ним было не слишком трудно. Напротив, он был по природе добр, во всяком случае, благожелателен. С первого взгляда становилось ясно, что человек он значительный и уверенный в себе, а густая жесткая борода подчеркивала решительность его нрава. Впрочем, примерно так выглядели и многие другие мужчины в горной провинции Каи.

Один за другим военачальники вставали со своих мест и уходили, говоря при этом все подобающие слова, и кланялись своему князю. Военный совет начался еще утром. Сингэн намеренно оделся на него, как перед сражением, — в мантию священника поверх доспехов. Кажется, его слегка утомили жара и продолжительные споры. Поэтому, едва совет завершился, Сингэн вышел на веранду. Военачальники ушли, оруженосцев он не призвал, и сейчас во всем Бисямондо никого не было — только Сингэн, только отблески света на позолоте стен и мирный стрекот цикад в саду.

«Этим летом, не так ли?» Сингэн задумался. Со стороны могло показаться, будто он пристально всматривается в громады гор, со всех сторон окружающих его провинцию. С того времени, как он впервые принял участие в битве, — а было ему тогда всего пятнадцать, — всю его жизнь определяли события, происходившие летом или осенью. В горной провинции зимой можно лишь запереться в четырех стенах и копить силы к лету. Но с приходом весны и особенно лета у Сингэна закипала кровь, и он обращал взоры во внешний мир, говоря: «Что ж, пора повоевать!» Так жил не только Сингэн, но и другие самураи в Каи. Даже крестьяне и горожане приветствовали приход лета как пору желанных перемен.

В этом году Сингэну стукнет пятьдесят, и он был исполнен разочарования — жизнь не принесла и малой доли того, на что он некогда уповал. «Я слишком много воевал только ради того, чтобы воевать», — думал он. Ему казалось, что Уэсуги Кэнсин в Этиго предается сейчас сходным размышлениям.

Задумавшись о своем многолетнем и достойном сопернике, Сингэн поневоле горько усмехнулся. Разве не насмешки достойны все эти прожитые им годы? Вот-вот исполнится пятьдесят, и долго ли еще останется жить?

Четыре месяца в году провинция Каи стояла занесенная снегом. Можно было утешаться мыслью о том, что центр мира — далеко и что доставка сюда современного оружия крайне затруднена, и все же Сингэн раскаивался, что понапрасну растратил свои лучшие годы в бессмысленных борениях с Кэнсином из Этиго.

Сильно пекло, и тени под деревьями становились все резче и резче.

Многие годы Сингэн считал себя лучшим полководцем во всей восточной Японии. И впрямь, боеспособность его войска, процветание его провинции и умелое управление ею служили примером для многих.

Но теперь Каи больше не могла оставаться в стороне от всеобщей смуты. Начиная примерно с прошлого года, когда Нобунага поехал в Киото, Сингэн стал задумываться о новой роли, возможной теперь для его провинции. Заглянув к себе в душу, он увидел, что ее переполняют новые надежды. До сих пор клан Такэда оценивал себя чересчур низко.

Сингэну не хотелось коротать остаток дней, отщипывая по кусочку от соседних провинций. Когда Нобунага и Иэясу еще мочили пеленки, Сингэн уже задумывался над тем, как было бы хорошо объединить всю страну, взяв ее в свои твердые руки. Он считал, что горная провинция служит ему не более чем временным пристанищем, а в мечтах видел себя правителем страны и порой даже не умел скрыть этого от посланцев из столицы. Разумеется, нескончаемые стычки с соседней Этиго служили не более чем прелюдией к настоящим войнам. Но как бы то ни было воевал он главным образом с Уэсуги Кэнсином, эти войны отняли уйму времени и изрядно истощили силы провинции.

Сингэн осознал все это, когда клан Такэда остался уже далеко за спиной у вырвавшихся вперед Нобунаги и Иэясу. Но он все равно продолжал называть Нобунагу «ублюдком из Овари», а Иэясу — «сосунком из Окадзаки».

«Хорошо подумав, я вынужден признать, что совершил великую ошибку», — горько размышлял Сингэн. Если бы речь шла лишь о невыигранных сражениях, он бы так не сетовал и ни о чем не жалел, но сейчас, задним числом оценивая свои неудачи на политическом поприще, он понимал, что главные просчеты допустил именно здесь. Почему, например, не устремился он на юго-восток, когда был уничтожен клан Имагава? Удерживая у себя в заложниках представителя клана Токугава, почему, не шевельнув и пальцем, молча наблюдал за тем, как Иэясу распространяет свою власть на Суругу и Тотоми?

Но еще большей ошибкой стало заключение родственных уз с Нобунагой через женитьбу по совету князя Оды. В результате Нобунага, воевавший с соседями на западе и на юге, одним ходом угодил в самую середину шахматной доски. Тем временем заложник из клана Токугава, воспользовавшись случаем, ухитрился бежать, а Иэясу и Нобунага заключили между собой союз. Сейчас, оглядываясь назад, трудно было не дивиться их дипломатическому искусству.

«Но теперь им придется принимать меня в расчет. Я научу их уважать Такэду Сингэна из Каи. Заложник бежал. Что ж, тем лучше — вот и прервалась последняя ниточка, связующая меня с Иэясу. В каком еще оправдании задуманному я нуждаюсь?»

Нечто в этом роде он и произнес сегодня на военном совете. Услышав о том, что Нобунага стоит лагерем в Нагасиме и, судя по всему, глубоко увяз в тамошней войне, упрямый и честолюбивый князь увидел в этом благоприятную возможность для собственного возвышения.

Амакасу Сампэй попросил одного из близких людей Сингэна доложить о своем прибытии. Когда его не поспешили призвать к князю, он повторил свою просьбу.