Честь самурая - Ёсикава Эйдзи - Страница 203

— Господин Балагур! К нам приехал господин Балагур!

— Господин Балагур! Когда ты сюда приехал?

Дети были просто счастливы встрече с ним и тараторили не умолкая.

— Ты останешься ночевать, господин Балагур?

— Господин Балагур, ты не проголодался?

— Возьми меня на руки, господин Балагур!

— Спой нам песенку!

— Спляши!

Они возились с ним, играли, карабкались к нему на колени, висли на нем, даже заглянули ему в уши.

— Господин Балагур! А у тебя в ушах волосинки растут!

— Одна, две…

— Три, четыре волосинки!

Девочки хором считали волосинки, а мальчик забрался Тёкансаю на спину, пытаясь пригнуть его голову к полу.

— Будем играть в лошадку! Будем играть в лошадку!

Тёкансай покорно наклонился, но затем неожиданно отпрянул назад, и малыш повалился на спину. Служанки и слуги хохотали, держась за животы.

Даже когда стемнело, возня и забавы не прекратились. На женской половине дома сейчас царило такое веселье, а в покоях у Мицухидэ — такое напряжение и такая тревога, что первая казалась вешним лугом, а вторые — заснеженным болотом.

— Дядюшка, ты уже стар, — сказал Мицухару, — и поэтому оставайся-ка лучше здесь, с семьей. Нечего тебе делить с нами превратности похода. Я поговорю об этом с нашим господином.

Тёкансай, поглядев на племянника, расхохотался:

— Да уж, наверное, вот так я встречу свой смертный час. А здесь ребятишки все равно не дадут мне покоя.

Уже совсем стемнело, и от него ждали одну из его знаменитых в кругу семьи страшных сказок.

Это был вечер накануне выступления в поход. Мицухару предполагал, что сегодня должен состояться военный совет, но поскольку ничего подобного не замечалось, он удалился в отведенные ему покои и лег спать.

На следующий день Мицухару с нетерпением ждал приказа о выступлении, но его так и не последовало. И вновь настала ночь, и вновь дворец, казалось, просто вымер. Мицухару послал приверженца выяснить, что происходит, но тот, вернувшись, сообщил, что князь Мицухидэ уже почивает. Мицухару насторожился, но ему ничего не оставалось, кроме как отправиться спать самому.

Примерно в полночь Мицухару разбудили негромкие голоса, донесшиеся из помещения стражников, находившегося поблизости от его комнаты. Затем он услышал торопливые шаги, которые замерли у его двери.

— Кто здесь? — настороженно спросил Мицухару.

Стражник шагнул внутрь и, обнаружив бодрствующего Мицухару, на мгновение замешкался, а затем простерся ниц.

— Князь Мицухидэ ожидает вас в главном зале.

Мицухару встал и поспешно оделся, осведомившись, который час.

— Первая половина часа Крысы, — ответил страж.

Мицухару вышел в кромешно-темный коридор. Увидев у своей двери коленопреклоненного Сайто Тосимицу, явно ожидавшего его, он не мог понять причины внезапной тревоги среди глубокой ночи.

Тосимицу, держа в руке свечу, возглавил шествие. На неблизком пути по извилистому коридору они никого не встретили. Большинство обитателей и гостей крепости, должно быть, спали мирным сном в главной цитадели, но здесь ощущалось какое-то напряженное ожидание. Мицухару показалось, будто большинство мужчин уже собрались в двух или трех просторных комнатах.

— А где его светлость?

— У себя в опочивальне.

Тосимицу осветил свечой дверь, ведущую в анфиладу покоев Мицухидэ, и взглядом предложил Мицухару войти. Он открыл тяжелую дверь, впустил Мицухару и сразу же снова ее закрыл. Лишь в дальнем конце анфилады — в опочивальне Мицухидэ — сейчас горел слабый свет.

Заглянув в опочивальню, Мицухару не увидел там ни слуг, ни оруженосцев. Мицухидэ пребывал в одиночестве. Одетый в летнее кимоно белого цвета, он сидел, опершись о подушку, положив возле себя свой большой меч.

Свет лампы был так слаб, потому что она горела под бледно-зеленой москитной сеткой, защищавшей Мицухидэ от москитов. Когда он спал, сетка была опущена со всех сторон, но сейчас ее полог был откинут и закреплен на бамбуковой палке.

— Входи, Мицухару, — сказал он.

— Что все это значит? — спросил Мицухару, опускаясь на колени перед двоюродным братом.

— Мицухару, ты готов рискнуть ради меня жизнью?

Мицухару молча стоял на коленях, как будто его поразила внезапная немота. Глаза Мицухидэ пылали каким-то странным огнем. Его вопрос был прост и прям — но именно этих слов и страшился Мицухару с самого возвращения брата из Адзути в Сакамото. И вот Мицухидэ наконец заговорил, и, хотя Мицухару это, строго говоря, не удивило, кровь застыла у него в жилах.

— Или ты, Мицухару, пойдешь против меня?

Но Мицухару по-прежнему молчал. А теперь замолчал и Мицухидэ. Он был сейчас очень бледен — и не по причине слабого освещения: бледность выдавала то, что творилось у него в сердце.

Мицухару интуитивно понимал, что Мицухидэ призвал его, уже имея в виду нечто вполне определенное. В стене, за противомоскитной сеткой, был потайной шкаф, в котором вполне мог поместиться вооруженный воин. Золотые блестки на дверце шкафа, казалось, лучились жаждой крови прячущегося там убийцы.

Справа от Мицухару находилась большая раздвижная дверь. За ней сейчас царила полная тишина, но там вполне могли оказаться Сайто Тосимицу и еще несколько самураев, готовых наброситься на него по первому слову Мицухидэ. Но бессердечие и вероломство, проявленные Мицухидэ, не разгневали Мицухару: единственным чувством, которое он испытывал сейчас, была жалость к этому человеку. Куда подевалась мудрость, которой он отличался с юных пор? Теперь Мицухару казалось, будто перед ним живой мертвец.

— Мицухару, я не слышу твоего ответа! — Мицухидэ подался всем корпусом вперед, и Мицухару ощутил на себе горячее, как в лихорадке, дыхание двоюродного брата.

— А почему ты хочешь, чтобы я рискнул ради тебя жизнью? — ответил он наконец вопросом на вопрос.

Мицухару прекрасно понимал, что именно замышляет Мицухидэ, и нарочно разыгрывал неведение. Он все еще надеялся тем или иным способом удержать брата от безумной затеи.

Услышав наконец ответ Мицухару, Мицухидэ пришел в еще большее неистовство. Жилки у него на висках вздулись так сильно, что казалось, вот-вот лопнут. Он заговорил зловещим голосом:

— Мицухару, известно ли тебе, что нечто снедает меня с тех пор, как я покинул Адзути?

— Это любому понятно.

— Но если так, то к чему твой недоуменный вопрос? К чему вообще слова? «Да» или «нет» — вот все, чего я от тебя жду.

— Мой господин, почему же вы отказываетесь говорить на эту тему? Ведь от ваших слов зависит не только судьба клана Акэти, но и будущее всей нашей страны.

— Что ты несешь, Мицухару?

— Просто не могу себе представить, что ты, что именно ты решился на такое. — По щекам у Мицухару потекли слезы, он придвинулся поближе к Мицухидэ и положил обе руки на пол в знак вящего почтения. — Никогда я еще не ошибался в человеческой натуре так сильно, как нынешней ночью. Когда мы оба были молоды и вместе занимались науками в доме моего отца… что мы читали, что мы изучали? Есть ли где-нибудь во всех древних книгах, во всех преданиях хоть одно слово о том, что человек имеет право убить своего господина?

— Спокойней, Мицухару, тебя трудно понять.

— Да разве ты хочешь меня понять? Ты тут спрятал убийц, только и ждущих твоего знака. Мой господин… я никогда не сомневался в вашей мудрости. Но сейчас, увы, мне кажется, что вы страшно переменились.

— Слишком поздно, Мицухару.

— Дай же мне сказать!

— Это бессмысленно.

— Все равно позволь, даже если это бессмысленно.

По щекам у Мицухару катились горькие слезы. Они увлажняли его по-прежнему покоящиеся на полу руки.

Тут послышался какой-то шорох за потайной дверью. Возможно, убийце надоело томиться в праздности и он решил, что пора браться за дело. Но Мицухидэ еще не подал ему знака. Он отвернулся от своего, теперь уже в голос рыдающего, двоюродного брата.

— Ты постиг многие науки, ты куда мудрее и опытнее большинства людей, ты вступил в тот возраст, когда от человека ждут истинной мудрости в словах и в мыслях, — продолжал сквозь рыдания Мицухару. — Я человек невежественный, и мне не найти нужных слов. Но даже такому, как я, понятен смысл слова «верность», даже такой, как я, может размышлять над этим словом, пока оно не станет частицей собственной души. И хотя ты прочитал десять тысяч книг, все это пойдет прахом, если ты забудешь смысл этого слова, одного-единственного слова. Мой господин, вы меня слышите? Мы принадлежим к древнему воинскому роду. Неужели вы запятнаете честь наших предков? А вы подумали о ваших собственных детях и об их потомках? Подумайте о позоре, который вы можете навлечь на бесчисленные поколения!