История Хэйкэ - Ёсикава Эйдзи - Страница 120

Длинными осенними ночами цепочки небольших судов с горящими факелами выстраивались вдоль берегов залива подобно таинственным маякам, и Киёмори смотрел на них с удовольствием. Он сделал все, что было в его силах; остальное зависело от бога.

Когда однажды ночью Киёмори глядел на Млечный Путь, ему в голову пришла мысль о том, что уже много месяцев назад он уехал из столицы и толком не знал, что же там происходило. Кто из его сыновей и братьев, размышлял он, способен заменить его в качестве главы дома Хэйкэ? Цунэмори – слишком хил; другой брат, Норимори, – чересчур пассивен. Токитада склонен к крайностям, явно одарен, но чрезмерно своеволен. Большие надежды подавал Таданори, но он еще слишком молод.

Что касается старшего сына и наследника Сигэмори, то Киёмори знал, что его уважают все Хэйкэ, но на самом деле не любят. В нем было что-то отталкивающее; за спокойной внешностью скрывалось бездушие. Киёмори не нравились его холодные, хитрые глаза, в которых часто сквозила злоба. К тому же Сигэмори и менялся не в лучшую сторону. Исчезли та свежесть и энергия, которые были характерны для него в молодости. Может быть, сын болен? – задавался вопросом Киёмори. Он собирался показать его хорошему врачу, как только вернется в Киото. Киёмори не нравилось еще кое-что: Сигэмори устроил себе личную часовню, в которой проводил много времени… В этом, вероятно, заключалась основная проблема. Вся эта ерунда плохо влияет на его братьев и детей, размышлял Киёмори. Они начали подражать аристократам – научились жить в роскоши, обзавелись манерами чистоплюев, сделали красивым времяпрепровождением религию, преклоняя колени в молитвах с размалеванным лицами и бровями и покрашенными в черный цвет зубами.

Киёмори не имел возражений против изящных манер. Они были крайне желательны. От этого жизнь становилась богаче. Что же касается религии, то даже он принимал монашество. Он ни в коей мере не одобрял неверующих, но это подражание аристократам, это пародирование религии – не для него. В Рокухаре он пытался вдохнуть твердые идеалы в своих самураев. Киёмори добивался того, чтобы в их образе жизни буддизм пользовался таким уважением, которого заслуживает, но с ранней юности он отказывался терпеть религиозные предрассудки, которые его окружали. Только лишь тайны Вселенной имели право на то, чтобы им поклонялись. Токико должна серьезно поговорить обо всем этом с Сигэмори. Скорее всего, в этих вопросах он прислушается к мнению матери…

Поздней осенью Киёмори вернулся в Киото, где ходили разговоры о том, что он останется в столице на зиму.

В тихий, спокойный день, когда только начинали краснеть листья кленов, экипаж регента подкатил к особняку на Восьмой улице, где Киёмори ждал появления своего именитого гостя. Несмотря на раздававшиеся со всех сторон заверения в том, что Киёмори был настроен дружелюбно, регент ехал с некоторыми опасениями, но по прибытии обнаружил, что они ничем не оправданы.

– Доставляет большое удовольствие, господин Киёмори, видеть вас в добром здравии. Я уже довольно давно хотел заехать к вам в Фукухару, чтобы посмотреть на строительство гавани и полюбоваться вашим особняком, но поскольку совершеннолетие его величества так близко, связанные с этим событием хлопоты мешали мне выразить вам мое уважение.

– Конечно, конечно. Ничто не должно отрывать вас от обязанностей, которые налагает на вас высокий пост. Когда церемонии по случаю совершеннолетия завершатся, вы сможете не спеша совершить поездку в Фукухару. И я хотел бы спросить: назначена ли уже дата этих церемоний?

– На последнем заседании Государственного совета было принято решение провести их на третий день Нового года.

– Для всех нас это будет большой праздник, – пылко сказал Киёмори.

Регент беспокойно нахмурил брови.

– Сказать вам правду… – начал он. – Вы, вероятно, уже слышали о ссоре, которая произошла между моими людьми и людьми вашего сына в день заседания Государственного совета?

– Гм… Да, слышал. Мне рассказывали, что это было довольно неприятное дело.

– Конечно, досадно то, что наши люди схватили друг друга за глотки, но кое-кто дал свободу воображению и языку и утверждает, будто возник разлад между нашими домами.

– У нас нет способа обуздать эти языки. Пусть говорят… Но я сделал выговор своему сыну Сигэмори. Это было крайним ребячеством.

– Напротив, господин Киёмори. И причина моего сегодняшнего приезда к вам заключается в том, что я хочу принести извинения. Я в равной степени заслуживаю вашего осуждения. Мне известно, что ваш внук был с позором отправлен в Исэ, и я прошу вас вызвать его обратно. И повторю еще раз – примите мои самые искренние извинения.

– Вам извиняться нечего, – сказал с протестующей улыбкой Киёмори. – Все это дело, похоже, беспокоит вас больше, чем следовало бы. Сигэмори лишь поступил со своим сыном так, как и должен был поступить. Я дал нагоняй Сигэмори, потому что люблю его. Он – мой наследник, и человеку в его положении не пристало приходить в ярость, как это сделали по пустяку его слуги. Китайский лекарь, который лечил меня, осмотрел Сигэмори и обнаружил, что он страдает от какой-то желудочной болезни, предписав ему отдых. Короче говоря, я прошу вас выкинуть произошедшее недоразумение из головы.

– Это больше того, что я заслуживаю, господин Киёмори.

– Сигэмори скоро будет здесь, и я попрошу других сыновей и Токитаду присоединиться к нам и выпить в знак нашего примирения.

Третьего января 1173 года одиннадцатилетний мальчик-император с большой помпой и торжественностью отметил свое совершеннолетие, а в октябре экс-император от имени своего сына попросил руки дочери Киёмори Токуко, которой было семнадцать лет. Впоследствии она стала императрицей.

Хэйкэ достигли вершин власти. Имя Киёмори было у всех на устах, и никто не осмеливался сказать что-либо унизительное о Хэйкэ. В воздухе витал страх.

Однако Киёмори, казалось, оставался безразличным к тому положению, которое занимали Хэйкэ. Главное – мечта его сердца сбывалась: строительство гавани в Оваде было почти завершено. Наконец-то наступил год, когда флот судов покачивался на водяной глади залива в ожидании кораблей династии Сун.

Глава 46.

Изгнание монаха

Стоял мягкий весенний день, когда резкий голос чтением сутр прервал игру музыкантов.

– Это невозможно! Вы не пройдете! Стойте! – кричал стражник.

Возник шумный спор.

Удивленный придворный отложил в строну свою лютню, и тут сквозь ажурную стенку ворвался еще один крик.

Экс-император сказал одному из приближенных:

– Пойди и выясни, что там происходит.

Посланец вышел на галерею как раз в тот момент, когда могучего телосложения монах, отбросив в сторону стражника, проталкивался сквозь ворота внутреннего дворика. Волосы свисали ему до плеч, а волосатые ноги подобно массивным сосновым бревнам торчали из-под лохмотьев одежды.

– Теперь его величество сможет меня услышать. Он, должно быть, устал целый день внимать музыке. Пусть он для разнообразия послушает, что проповедует Монгаку простым людям на улицах столицы! – громогласно произнес он и, оглядывая узкий внутренний дворик, развернул свиток.

– Монгаку с холмов Такао! – воскликнул придворный, узнав этого странного человека, которого он часто видел стоящим на углах улиц и просящим милостыню и пожертвования.

Монгаку зачитал обращение с просьбой о пожертвованиях на новый храм. Однако оно звучало скорее как разглагольствование против плохого управления и расточительства аристократов.

– Пусть этого человека арестуют, – приказал экс-император.

Один из его слуг выскочил во дворик и набросился на Монгаку, придавив его руки к бокам.

– Ты с ума сошел! Ты что, не понимаешь? Это дворец!

– Понимаю, – зло ответил монах слуге, который крепко держал его. – Я провел годы на холмах Такао, молясь за возведение храма, из которого на мир снизойдет просветление, на улицах столицы я просил пожертвования у простых людей. Я пришел сюда, чтобы попросить дар у его величества – даже небольшой помощи было бы достаточно. Разрешите мне передать мое скромное прошение.