Цветы подо льдом - Юинг Джин Росс - Страница 77

– Ах, Кэтриона! – Он снова произнес ее имя по-гэльски. – Как же я безобразно напился! Я не хочу быть пьяным, разделяя ложе с принцессой.

Прекрасный шелк рубашки скользнул по ногам, сердце ее застучало сильнее. Она постаралась схоронить крошечные струйки страха поглубже в душе.

– Глупый мужчина! Ты не протрезвеешь до утра.

Доминик вдруг придвинулся к окну.

– Подойди сюда. Посмотри, как луна сияет нам.

У нее дрожали ноги, но она подошла и встала у его плеча. Белый свет, льющийся сверху, омывал горы и стекал в озеро. Остроконечные вершины, деревья и вода, обведенные серебром, блестели в темноте, как большие сверкающие города первых небесных кланов.

– А помнишь? – тихо спросил он и, коснувшись пальцами ее щеки, повторил знакомые строки:

Под ночь она пришла в Фабиас и нашла звезду в его садах.

Она схоронила ее во тьме, в своей утробе.

Посылаемое им тепло проникло в тело и побежало мелкими волнами вдоль позвоночника, рождая приятное предчувствие.

– Давай сотворим ребенка там, в холмах.

– Где? – переспросила Кэтриона и подняла глаза. Страстное желание смешалось в них с сомнением. Доминик шагнул в угол, где лежала их одежда, быстро отыскал ее туфли и свои ботинки.

– Вперед, – сказал он, прихватив килт и плед. – Мы пойдем в пещеру Калема. Может, к тому времени я протрезвею.

Под призрачным лунным светом шли они через безмолвный мерцающий мир. Они поднимались все выше и выше в горы, к шумящим стремнинам, где эхо звучало подобно звону маленьких колоколов. В воздухе плавал сладкий аромат меда и диких цветов. Ветерок пробегал по жемчужной коже Кэтрионы, чередуя холодные струи с теплыми, отдавая дань извечному своему капризу. Белый шелк с ласковым шуршанием гладил ей бедра и ноги. Ее рука светилась серебром в руке уводящего ее полубога.

Она шла зачарованная им. Океанская волна от берега Мюриаса вошла в ее кровь. Морские котики высунули свои гладкие головы из белой пены, лохматые коричневые медведи взревели в лесах. Дикий бизон запыхтел и забил копытами о землю, прежде чем похитить свою невесту и унести ее в таинственные земли Севера.

У входа в пещеру Доминик остановился и развернул плед.

– Что-то не так? – спросил он, укутывая ей плечи. – Мы поженились, и больше между нами не должно быть никаких недомолвок. Но что-то еще остается, правда?

Кэтриона села и подтянула плед, глядя на серебряные горы и луг, усыпанный белыми, как звезды, цветами. Она понимала, что должна верить ему. Теперь уже вечно.

– Мне следовало давно спросить, но я трусила. Боялась, как бы что-нибудь нас не разлучило. Но ты прав, неведение порождает недоверие. Оно сидит в моем уме как злой водяной с разинутым черным ртом.

Плед сполз в темный родник, когда Доминик сел рядом.

– Так о чем ты хочешь спросить?

Она покачала головой.

– Не подумай, что я хочу найти в тебе какое-то зло...

– Спрашивай, Кэтриона. Мы искупили все грехи. Теперь добропорядочная жизнь зависит от нашей честности и доверия. Будь честной и верь мне. Я люблю тебя.

Она уронила лицо на колени.

– Ну и время же я выбрала! – Она негромко рассмеялась. – Сначала вышла замуж, а теперь выясняю, правильно ли поступила.

– Я ничего не скрывал от тебя. – Доминик взял ее руку и стал целовать ей пальцы, лаская чувствительные подушечки горячим мягким ртом. – Спрашивай.

Почему для этого требовалось так много мужества? Больше, чем тогда, когда они столкнулись лицом к лицу в Лондоне. Больше, чем во время их схватки с разбойниками. Наконец она подняла голову:

– И все-таки ты что-то скрываешь. Хотя это ничего не меняет, я должна знать.

– А-а, я догадываюсь. Генриетта?

– В Эдинбурге она рассказывала такие горькие вещи. Чем ты мог ее так запугать?

Помолчав с минуту, Доминик кивнул:

– Хорошо, я расскажу. Нужно было давно это сделать. Только гордость удерживала меня от того, чтобы открыть тебе правду. В сущности, мы с Генриеттой не знали друг друга – я то воевал на полуострове, то уезжал в Россию и за это время порядком развратился. Когда мы встретились, мне казалось, что эта девушка несет в себе чистоту и совершенство английской леди. Ухаживание продолжалось недолго, и я ее не трогал, даже не пытался поцеловать, до нашей свадебной ночи.

– В Рейлингкорте. В шелке цвета слоновой кости, – с дрожью в голосе произнесла Кэтриона вслух.

– Генриетта протянула ко мне руки и попросила поцеловать ее. Я старался быть мягким и осторожным, но она засмеялась и сказала, что ее уже целовали. После этого стянула с себя рубашку и попросила потрогать ее грудь. Она сказала, что ей это приятно.

– О, у нее прежде был любовник? – Тревога всколыхнулась в душе Кэтрионы, как легкое подводное течение.

– Я бы не придал этому значения. Мне даже в голову не приходило ее осуждать – в конце концов до нее у меня было достаточно любовниц. Я решил, что в юности она могла ошибиться с каким-нибудь мальчиком. Поэтому я позволил ей вести меня дальше. Я целовал ее, как она хотела, и сходил с ума от желания. Представляешь, я даже почувствовал облегчение от того, что она не девственница. Ей не будет больно, подумал я.

– А она сама не прикасалась к тебе?

– Что? – Доминик удивленно посмотрел на нее. – Нет. Она только хотела, чтобы я целовал ее в интимные места, и этих ласк ей было достаточно для завершения, даже не один раз. Когда я отнес ее в постель, мне казалось, она готова принять меня. Я потерял голову как мальчик. Я ослеп от любви. Ничто другое не приходило мне на ум, кроме того, что до меня она знала другого мужчину.

– А она?

– Я думал, что да... Но в конце концов оказалось, что она девственница. Я старался быть деликатным и доставить ей удовольствие, но она не отвечала. Я испугался, подумал, может, ей больно? Но я хотел довести до конца наши супружеские обязанности. Я спешил к собственному завершению, и, когда это произошло, она ударила меня и закричала, что я ее обесчестил. Генриетта не была невинной в полном смысле слова, понимаешь? Она была девственна только для мужчины.

– Что ты хочешь этим сказать? – Кэтриона испуганно посмотрела на него.

Доминик уронил голову на руки.

– В течение той длинной горестной ночи я все понял. Генриетта назвала мои действия нелепыми. Она сказала, что я ей отвратителен, всем, что есть в моем теле. Она говорила, что я безобразный и отталкивающий, что она ненавидит некую мою часть и проникновение ей противно до тошноты. Она отворачивалась от меня и рыдала. Я долго не мог понять, пока наконец она не объяснила все сама. Это было преподнесено со странным удовольствием. Оказывается, когда-то ее совратила гувернантка. Генриетте понравились такие формы близости, и теперь она ожидала от меня того же.

– Сафо, Лесбос и все такое?

– О Боже, откуда у тебя такая осведомленность?

– Читала классику. – Кэтриона положила руку поверх его руки. – В Дуначене большая библиотека. Но почему Генриетта не попросила тебя остановиться?

Он сомкнул пальцы вокруг ее ладони.

– Я думаю, у нее был шок. Она не знала, как устроен мужчина, а я не понял, почему вначале она была такой страстной! Она хотела получить удовольствие, но так, как уже привыкла прежде. Ей нужно было, чтобы я только гладил ее и делал все ртом. Правда, позже она призналась, что это могла бы с успехом сделать и ее горничная. Когда я сказал, что теперь у нас может появиться ребенок, с ней сделалась истерика, потому что она не хотела детей. Она даже не знала, как это происходит.

Кэтриона непроизвольно сглотнула.

– О, теперь я понимаю. Она говорила, что ты принудил ее к бесчестью. Но это же естественное проявление любви со стороны мужчины! Зачем же тогда ей было выходить за тебя замуж?

– А вдруг бы меня перехватила Розмари!

Теперь Кэтрионе все стало ясно. Она вспомнила Эдинбург: мимолетные взгляды, на которые тогда не обращала внимания, и некоторые высказывания Генриетты незадолго до ее смерти.