Повесть о доме Тайра - Монах Юкинага - Страница 132

Да, отныне стал сей меч достоянием бога-дракона в бездонных морских глубинах, и, пожалуй, в мир людей он больше никогда не вернется.

13. Пленные Тайра на улицах столицы

Тем временем Второй принц тоже возвратился в столицу. Государь-инок выслал за ним карету. Тайра увезли Второго принца против его воли, три года пришлось ему скитаться по волнам на Западном море, к великой тревоге его родных — матери, деда, кормилицы; но теперь, когда принц благополучно возвратился в столицу, все домочадцы, собравшись вокруг него, проливали слезы радости.

В двадцать шестой день той же луны пленные Тайра прибыли наконец в столицу. Их везли по улицам в «восьмилистьях» — малых каретах. Занавески сзади и спереди подняли, окошки слева и справа открыли. Князь Мунэмори был в белоснежном монашеском одеянии. Его старший сын и наследник Киёмунэ, тоже весь в белом, сидел позади отца в той же карете. За ними, в такой же карете, везли дайнагона Токитаду. Его сын Токидзанэ должен был ехать вместе с отцом, но в пути занемог, и больного везти не стали. Главного казначея Нобумото, тяжко раненного в бою, доставили в столицу другой дорогой.

Князь Мунэмори, некбгда столь величавый, цветущий, теперь исхудал до неузнаваемости и выглядел изможденным, но тем не менее озирался по сторонам и, казалось, не слишком удручен свалившимся на него несчастьем. Зато сын его, Киёмунэ, сидел, опустив голову, не поднимая глаз, всецело погруженный в отчаяние. Кареты окружала стража — тридцать воинов-самураев, во главе с Санэхирой Дои, одетым в темно-вишневый кафтан и всего лишь в легкий боевой панцирь. Посмотреть на пленных собрались не только столичные жители; отовсюду, со всех окрестных вершин, из всех храмов, ближних и дальних, сбежались и стар и млад. Толпа стояла плотной стеной от самых Южных ворот в селении Тоба до ворот Расёмон, на южной окраине столицы. Не счесть, как много людей собралось, десятки тысяч! В тесноте, в давке не повернуть было головы, не проехать каретам! В голодные годы Дзисё и Ева, в битвах на западе и востоке, вымерло-погибло без счета людское племя, и все же в живых еще осталось, как видно, очень много народа...

Еще и трех лет не прошло с тех пор, как покинули Тайра столицу. Люди еще не забыли, как они процветали: и ныне, при виде столь жалкого состояния тех, кто еще так недавно внушал каждому страх и трепет, все невольно думали — уж не во сне ли им это снится?! Не было ни единого человека, кто не утирал бы рукавом слезы, плакал даже грубый сердцем простой народ, женщины и мужчины. А уж о горе тех, кто в прошлом был близок Тайра, и говорить нечего! Многие потомственные вассалы, служившие дому Тайра на протяжении нескольких поколений, ныне присягнули на верность новым господам, Минамото, — увы, ведь не каждый в силах добровольно расстаться с жизнью! — и все же разве в один миг забудешь многолетнюю преданность и любовь? Сердца сжимались от боли... Немало людей в толпе стояли с опущенной головой, закрыв лицо рукавом.

У погонщика вола, некогда служившего князю Мунэмори, того самого Дзиромару, который подшутил над Ёсинакой из Кисо по дороге во дворец государя (за что и поплатился, бедняга, жизнью), был младший брат по имени Сабуромару. В западных землях на скорую руку отметили его совершеннолетие, и теперь он горел желанием в последний раз сопровождать карету пленного князя Мунэмори, своего господина.

— Я знаю, что погонщики волов — самые ничтожные среди всех челядинцев и недостойны даже упоминания, — на все лады молил он. — Но я долго служил у князя, позвольте же мне в последний раз вести вола при его карете!

— Это не возбраняется! — сказал Ёсицунэ. — Ступай скорее! Несказанно обрадованный, Сабуромару облачился в нарядные одежды, вытащил из-за пазухи поводья, прикрепил их к упряжке. Слезы застилали ему взор, и он вел карету, закрыв лицо рукавом, положившись на то, что вол сам отыщет дорогу.

Государь-инок смотрел на пленных, не выходя из кареты, велев поставить ее у пересечения Шестой дороги и проезда Хигаси-Тоин. Кареты вельмож и придворных рядами стояли там же. Тайра были так приближены к государю, что, должно быть, он в душе тоже жалел их и на сердце у него было грустно. Придворным же из его свиты и вовсе казалось, что они спят и видят сон, да и только!

— Бывало, в прежние времена мы мечтали как-нибудь попасть на глаза этим людям, перемолвиться с ними хотя бы словечком! Кто мог думать, что их постигнет такая участь?! — проливая слезы, говорили и высокопоставленные, и низшие царедворцы.

В минувшие годы, когда князю Мунэмори пожаловали должность Среднего министра и он отправился во дворец благодарить государя, его сопровождали двенадцать вельмож во главе с дайна-гоном Куницуной, а впереди, в каретах, ехали шестнадцать придворных во главе с курандо Мунэтакой. Все царедворцы блистали пышными одеяниями, сияние их нарядов, казалось, затмевало солнце! В свите князя Мунэмори было трое вельмож-тюнагонов, трое военачальников третьего ранга, а дайнагон Токитада, которого ныне везли под стражей, был в ту пору военачальником Левой дворцовой стражи... Князь Мунэмори встретил у государя милостивый прием, получил августейший дар — парадное одеяние... Весь ритуал был совершен поистине безупречно, великолепно! Увы, сегодня ни единого вельможи, ни единого царедворца не было в свите князя, — только десятка два самураев в белых одеждах, так же, как он, взятых в плен в битве при Данноуре, ехали следом на лошадях, привязанные веревками к седлам...

Кареты покатились по Шестой дороге к востоку, доехали до берега реки Камо, потом повернули обратно. Князя Мунэмори с сыном поместили в усадьбе Ёсицунэ, в Хорикаве, на Шестой дороге. Им подали ужин, но на сердце у обоих лежала такая тяжесть, что они даже не притронулись к пище. Они молчали, лишь изредка встречаясь глазами, и князь Мунэмори непрерывно лил слезы. Наступила ночь, они легли рядом, даже не скинув одежды, и князь Мунэмори бережно прикрыл сына рукавом своего кафтана.

— Отцовская любовь сильнее всего на свете, будь то простолюдин или знатный вельможа! — сказали стражники-самураи, увидев, как князь Мунэмори старается потеплее укутать сына. — Много ли толку с того, что он накрыл его рукавом? Но так велика его любовь к сыну, что ему хочется хоть что-нибудь для него сделать! — И воины, суровые сердцем, невольно все прослезились.

14. Зерцало[613]

Двадцать восьмого дня той же луны князю Ёритомо пожаловали второй придворный ранг младшей степени. Повышение в звании сразу на два разряда — и то считается редкостным монаршим благоволением, а тут властителя Камакуры повысили сразу на целых три! При соблюдении обычного порядка ему полагался бы третий ранг, но нарочно было сделано исключение — чтобы не следовать порядкам, заведенным при Тайра.

Той же ночью, в час Крысы, священное зерцало перенесли из помещения Государственного совета во дворец, в павильон Тепла и Света. На торжественной церемонии присутствовал сам император, три ночи кряду исполнялись священные песнопения и пляски кагура — утеха богов. По высочайшему указанию, Ёсиката, чиновник из управления Правой дворцовой стражи, исполнил самое заветное из песнопений кагура — «Царедворец с боевым луком», за что удостоился милостивой награды. Эта песня передавалась из поколения в поколение в его роду и считалась сокровенным достоянием его семейства. Никто не знал этой песни, кроме деда его Сукэтады, придворного музыканта, а тот так ревностно берег тайну, что не обучил даже родного сына своего Тикакату. Сукэтада скончался в царствование императора Хорикавы, перед смертью поведав мелодию только самому государю, а уж государь соизволил великодушно передать секрет песнопения сыну покойного, Тикакате. Поистине нельзя без волнения думать о благих помыслах государя, радевшего о сохранении и процветании искусства!

Что до священного зерцала, то история его такова: в древности, когда Аматэрасу Озаряющая Небо богиня, скрылась в Небесном гроте, она велела отлить зерцало, дабы сохранить для потомков свой облик, отраженный в бронзовом диске. Но зерцало не понравилось богине, и она приказала изготовить другое. Первое зерцало хранится в храме Солнца, Хинокума, что в краю Кии, а второе богиня соизволила вручить сыну своему, богу Осихомими, повелев: «Построй для сего зерцала дворец и сам живи там же!»