Повесть о доме Тайра - Монах Юкинага - Страница 137

— Где он? Где? — воскликнула супруга, даже не дослушав до конца слова посланца. Опрометью кинулась она навстречу, глядит и видит — облокотившись на помост, стоит перед ней мужчина, исхудалый, почерневший, в темно-синей одежде и высокой придворной шапке.

— Что это, сон или явь? Входи же! — сказала госпожа, приблизившись к бамбуковой завесе, и когда князь Сигэхира услыхал ее голос, то прежде всяких слов хлынули слезы...

У супруги потемнело в глазах, сердце в груди, казалось, остановилось, она не в силах была вымолвить слова. Князь Сигэхира, приподняв плетеную завесу, плача, сказал ей:

— Мне надлежало погибнуть год назад в битве при Ити-но-тани, но, верно, в наказание за грехи, свершенные в прежних рождениях, меня взяли живого в плен, возили по широким дорогам столицы на всеобщее поругание... Мой позор был выставлен напоказ и в Камакуре, и в столице. О, как это больно! А теперь, в довершение моих страданий, предстоит мне принять смерть от рук монахов Нары — вот почему я здесь очутился... Я мечтал еще раз тебя увидеть, и теперь мне не о чем больше жалеть в этом мире! Мне хотелось принять постриг, оставить тебе хотя бы прядь волос на память, но я был не властен исполнить это желание, ибо не получил на то дозволения! — С этими словами он отделил прядь волос, растущих впереди над челом и достававших до уст, перегрыз прядь зубами и подал супруге, а она, и без того терзаясь душой, в этот миг ощутила горе еще сильней.

— Поистине, разлучившись с тобой, мне лучше было бы утопиться, как утопилась Кодзайсё, — сказала она. — Но, не зная, жив ли ты или тебя уже нет на свете, я все думала — вдруг каким-нибудь чудом удастся свидеться вновь, еще раз на тебя поглядеть и себя показать! Только по этой причине, несмотря на всю тоску, дожила я до этого дня! О, как скорбно, что сегодня — последняя наша встреча! До сих пор я жила надеждой, но отныне... — И они стали говорить о минувшем и настоящем, и, о чем бы ни говорили, слезы лились рекой.

— Как изношена, как помята твоя одежда! Переоденься! — сказала супруга, достала и подала ему нижнее косодэ и белое монашеское одеяние. Князь Сигэхира облачился в новое платье, а прежнее оставил супруге.

— Вспоминай меня, глядя на это платье! — сказал он.

— О да, — отвечала ему супруга, — но лучший памятный дар — след, оставленный кистью! — С этими словами она достала прибор для туши, и князь Сигэхира, в слезах, написал ей на память стихотворение:

Супруга, не в силах до конца дослушать стихи, ответила:

— Нас связали брачные узы, стало быть, нам непременно уготована встреча в грядущей жизни! — сказал князь Сигэхира. — Молись, чтобы возродиться нам вместе, в одном венчике лотоса! Уже вечереет, до Нары путь дальний... Нельзя заставлять самураев ждать слишком долго! — И он пошел было прочь, но супруга, цепляясь за рукава его платья, твердила: «Но как же, как же так?.. Побудь еще немножко!» — и не давала ему уйти.

— Подумай, каково у меня на сердце! — сказал ей князь Сигэхира. — Судьба моя решена, изменить ее невозможно. Увидимся в жизни грядущей! — И с этими словами он вышел, но при мысли, что это свидание и впрямь — последнее, захотелось ему остановиться, вернуться, однако он подумал: «Что же будет, если я тоже выкажу слабость?» — и, пересилив себя, удалился решительным шагом. А супруга упала на пол у самого края бамбуковой завесы, и далеко, даже за воротами, все еще слышались ее рыдания и стоны, и не хватало духа у Сигэхиры торопить коня, и слезы туманили взор, мешая видеть дорогу. Он даже раскаивался в своем поступке — уж слишком мучительным оказалось это свидание! А супруга хотела было броситься за ним следом, но было то невозможно, и она осталась лежать, закрыв лицо покрывалом.

Приняв Сигэхиру, монахи Нары стали совещаться, как поступить с пленным князем.

— Этот князь Сигэхира — великий грешник! Любая из трех тысяч и пяти казней[623] будет ему недостаточным наказанием! Он сам заслужил суровую кару, вина его очевидна! Он преступник, враг Будды, враг святой веры! Сперва нужно обвести его вдоль ограды обоих храмов — Тодайдзи и Кофукудзи, а потом предать смерти, отпилив голову пилой. Или сперва закопать его живым в землю по шею, а потом отрубить голову! — говорили монахи. Но старые монахи не согласились: «Нет, монахам не пристала жестокость! Нужно предать его в руки стражников-самураев, и пусть ему отрубят голову неподалеку от речки Кицу!» И, на том порешив, они снова передали Сигэхиру стражникам-самураям. Те приняли пленника, и, когда повели казнить, посмотреть на казнь собралось несколько тысяч монахов и прочего люда без счета...

Среди самураев, долгие годы служивших Сигэхире, был некий Томотоки, младший Правый конюший. Ныне он состоял на службе у принцессы Хатидзё, но, желая проводить в последний путь своего прежнего господина, примчался, нахлестывая коня, когда казнь должна была уже вот-вот свершиться. Раздвинув многотысячную толпу приблизился он к Сигэхире.

— Я, Томотоки, прибыл, чтобы проводить вас в последний путь! — сказал он, обливаясь слезами.

— Поистине благороден порыв твоего сердца! — отвечал ему Сигэхира. — Послушай, Томотоки, мне хотелось бы перед смертью вознести моления Будде. Но как это сделать? Я слишком великий грешник!..

— Это легко устроить! — отвечал Томотоки и, договорившись со стражниками, принес изваяние Будды, которое отыскалось в этих местах. На счастье, это оказалась статуя будды Амиды. Установив изваяние на прибрежном песке, Томотоки, быстро выдернув шнур из широкого рукава своего кафтана, прикрепил один конец к руке Будды, а другой подал Сигэхире. Сжимая в руках шнурок, Сигэхира сказал, обращаясь к статуе Будды:

— Слыхал я, что Дэвадатта трижды впадал в величайший грех, сжег-погубил священные книги, содержащие все заветы святого вероучения, и все же, несмотря на столь тяжкие прегрешения, сам Шакья-Муни предсказал, что после смерти он возродится буддой на небесах. Так святотатственные его деяния, напротив, послужили прозрению... Я, Сигэхира, тоже совершил греховный проступок, но не по собственному моему безрассудству, а лишь потому, что следовал обычаям сего мира... Кто из родившихся в стране нашей посмеет ослушаться императорского указа? Кто из живущих на сей земле осмелится нарушить отцовское приказание? Ибо нерушимо веление государя, и воле отца должно повиноваться! Так пусть же светлый взор Будды прозрит, прав я или виновен! Ныне приходит конец моей жизни, воздаяние за свершенные мной поступки наступило без промедления. Горе мое беспредельно, сердце полно раскаяния! Но мир Будды — это мир милосердия, различны пути, коими ведет он смертных к спасению! В душу мне глубоко запали слова святого вероучения Тэн-дай: «То, что представляется нам греховным, напротив, приводит человека к спасению. Стоит хотя бы один-единственный раз воззвать к Будде, и самый страшный грех мгновенно исчезнет...» Ныне я взываю к тебе с мольбою — да превратится злая карма моя в благую, дабы я возродился к жизни в Чистой обители рая! — И, десять раз кряду громко взмолившись Будде, он вытянул шею, сам подставив ее под удар меча.

Да, греховны были в прошлом его деяния, но теперь, глядя, как достойно держится он перед казнью, вся многотысячная толпа, в том числе и стражники-самураи, как один человек, пролили слезы. Голову его прибили гвоздями над воротами храма Высшей Мудрости, Ханнядзи, на том самом месте, где в годы Дзисё стоял князь Сигэхира, когда во время битвы сгорели-погибли святые храмы.