Повесть о доме Тайра - Монах Юкинага - Страница 141

Тем временем властителю Камакуры пожаловали должность Главы надзора над всей страной и разрешили взимать налог рисом с каждого тана пахотной земли, дабы обеспечить воинство провиантом. С древних времен повелось дарить полцарства тому, кто изничтожил государевых недругов, говорится в священной сутре. Однако в нашей стране до сих пор не бывало таких примеров.

— Требование Ёритомо чрезмерно! — сказал государь-инок.

Но вельможи, посовещавшись, единодушно решили, что прошение князя Ёритомо обоснованно и резонно, и разрешение было дано. Во всех краях и землях поставил Ёритомо своих чиновников, в каждое из личных имений назначил надсмотрщиков-старост, так что никто не мог утаить хотя бы зернышко риса. Обо всех этих новшествах властитель Камакуры доложил двору через дайнагона Цунэфусу.

6. Рокудай

Токимаса Ходзё, пораскинув умом, объявил: «Каждый, кто выследит и укажет отпрысков Тайра, получит в награду все, что пожелает!» И вот, обуянные корыстью, местные жители, знавшие каждый закоулок в столице, принялись выслеживать и выискивать, много жестоких дел тут творилось! И коль скоро вышло такое распоряжение, многих отыскали и выдали Ходзё. Тащили даже детей низкорожденной челяди, пригожих и белолицых, говоря: «Это сын такого-то князя... Такого-то военачальника...» Как ни горевали, как ни плакали отец с матерью, напрасны были мольбы и слезы; доносчики говорили: «Это просто человек из княжеской свиты хочет за него заступиться!» или: «Это всего лишь кормилица жалеет ребенка!..» Малых детей сих топили в воде или зарывали живыми в землю, а кто постарше, тех душили или пронзали кинжалом. Словами не описать отчаяние матерей, горе кормилиц! Сам Ходзё отнюдь не одобрял в душе такие расправы, — ведь у него самого было много детей и внуков, но что поделаешь, он не мог действовать по-другому, — обычаям, принятым в мире, надо повиноваться...

Среди малолетних потомков Тайра был и Рокудай, сын князя Корэмори Комацу, самый прямой из всех наследников Тайра и вдобавок не такой уж младенец. Его нужно было отыскать во что бы то ни стало, и множество людей искали его повсюду со всем усердием, но так и не смогли обнаружить. Ходзё уже собрался было возвращаться в Камакуру, как вдруг в Рокухару явилась некая женщина и сказала: «Супруга князя Корэмори с сыном и дочерью прячутся в месте, именуемом Ирисовой долиной, к западу отсюда, за храмом Всеобъемлющего Сияния, к северу от горного храма Великого Прозрения!»

Ходзё тотчас же отрядил туда человека разузнать и разведать, и тот увидел: в одной из келий живут несколько женщин и с ними дети; заметно было, что они всячески таятся от посторонних взоров. Пока он глядел сквозь щель в ограде, из дома выбежал беленький щенок, и следом за ним — красивый мальчик. Мальчик старался поймать щенка, но какая-то женщина, с виду похожая на кормилицу, поспешно увела его в дом, промолвив: «О ужас! Не ровен час, кто-нибудь вас увидит!»

«Они и есть, не иначе!» — подумал посланец, бегом возвратился назад и доложил Ходзё — так, мол, и так... Назавтра Ходзё отправился в эту местность, приказал окружить храм со всех четырех сторон и послал за ограду человека, велев сказать:

— Мне, Токимасе Ходзё, наместнику властителя Камакуры, стало известно, что здесь пребывает Рокудай, сын князя Корэмори Комацу, вельможи Тайра. Я прибыл за ним. Пусть выходит без промедления!

Услышав эти слова, мать ребенка, казалось, на мгновенье оцепенела.

Братья Сайтоо — Го и Року — бросились туда-сюда в надежде отыскать лазейку для бегства, но самураи окружили храм со всех сторон, и бежать было невозможно. Кормилица, упав ничком перед мальчиком, рыдала и причитала в голос. Все это время они прятались и таились, боялись вымолвить вслух хотя бы словечко, но теперь все в доме громко плакали и кричали. Ходзё и сам терзался душой, слыша эти рыдания, и терпеливо ждал, утирая слезы. Наконец, немного погодя, он снова сказал:

— Я прибыл за Рокудаем, потому что в мире все еще неспокойно, всякое может случиться — разбой или какая-нибудь иная обида... Никакой опасности ему не грозит, никто не причинит ему зла. Пусть выходит. Быстрей, быстрей!

Услышав эти слова, юный господин сказал, обращаясь к матери.

— Видно, убежать мне все равно не удастся, уж лучше выдайте меня поскорее! Если самураи войдут сюда и станут меня искать, сколько унижения мы испытаем! Я уйду, но вскоре попрошусь отпустить меня ненадолго и непременно вернусь! Не надо так убиваться! — так ласково утешал он мать, и трогательно звучали его слова.

Делать нечего, мать, в слезах, причесала ему волосы, переодела и уже готова была выдать самураям, но в последний миг достала мелкие красивые четки черного дерева и подала ему со словами:

— Храни эти четки до последнего вздоха, перебирай их, читая молитву, и обретешь рай!

— Сегодня я уже расстаюсь с вами, матушка, — отвечал юный господин, беря четки. — Теперь, чего бы это ни стоило, отправлюсь туда, где находится наш отец. — И горестно звучали эти слова!

Услышав их, юная госпожа, его сестра, — в ту пору ей исполнилось десять лет, — бросилась за ним следом, воскликнув: «Я тоже хочу к батюшке!» — но кормилица ее удержала.

В этом году юному Рокудаю минуло только двенадцать лет, но он казался старше обычных отроков даже четырнадцати— или пятнадцатилетних; лицо его и весь облик были прекрасны! Стараясь не выказать малодушия перед врагами, он закрывал лицо рукавом, но неудержимые слезы лились так обильно, что капали сквозь складки одежды.

Но вот он сел в паланкин, самураи окружили паланкин со всех сторон и тронулись в путь. Го и Року шли рядом, по обе стороны паланкина. Ходзё велел спешиться двоим самураям, ехавшим на подменных конях, и предложил братьям: «Садитесь!» — но они отказались и продолжали идти пешком от самого храма Прозрения до Рокухары.

Мать Рокудая и кормилица метались в отчаянии, припадая к земле, взывая к Небу.

— Слыхала я, что в последнее время забирают детей — отпрысков дома Тайра, — сказала госпожа, — иных топят в воде, других зарывают живыми в землю, душат, закалывают, убивают разными способами... Какой же смертью умрет мой мальчик? Наверно, его зарубят, ведь он уже почти взрослый. Бывает, родители отдают ребенка на воспитание кормилице и лишь изредка его видят, но и тогда горячо любят и жалеют свое дитя... Что же говорить обо мне и о моем сыне! С того самого дня, как он родился, мы не разлучались ни на единый день, ни даже на краткий миг! Мне казалось — у меня есть сокровище, какого нет ни у кого в целом свете! Вместе с мужем мы лелеяли его днем и ночью! С тех пор как судьба против воли разлучила меня с супругом, только эти дети были мне утешением... И вот одно дитя по-прежнему здесь, со мною, а другого не стало! Как мне жить теперь дальше? Все эти три года душа моя замирала от страха, сердце сжималось от опасений, и все же не ждала я, что беда стрясется так скоро! С давних пор я всем сердцем уповала на бодхисатву Каннон из Хасэ, но, несмотря на мои молитвы, все-таки отняли у меня ребенка! О горе, может быть, в этот самый миг его убивают! — так причитала она, проливая неутешные слезы.

Настала ночь, но ей казалось, что грудь ее вот-вот разорвется, и сон не шел к ней, однако спустя какое-то время она сказала кормилице:

— Сейчас я ненадолго вздремнула и во сне ко мне явился мой мальчик, он сидел верхом на белом коне и говорил мне: «Я так соскучился по тебе, что отпросился на час-другой, и видишь — приехал!» Потом он сел рядом и отчего-то выглядел таким грустным... И плакал так горько-горько... Тут я проснулась, подумала — уж не явь ли? — стала искать его, шарить вокруг — никого нет.. Пусть это только сон, но зачем же он был столь кратким? О скорбь пробуждения! — так говорила она, рыдая. Заплакала и кормилица. Долго тянулась ночь, мрак казался им бесконечным, и влажным стало промокшее от слез ложе. Когда петух возвестил наступление утра и настал день, вернулся Року Сайтоо.

— Ну что там? Что? — приступила к нему с расспросами госпожа.