Только любовь - Юрьева Ирина - Страница 65

В пещерах, у темной реки, Ливтрасир вел себя совершенно свободно. Он видел во мраке, легко находил нужный путь, ощущал необычную жизнь подземелья, сражался с загадочным монстром. Но маг не любил этот мир. Он его принимал, уважал неизвестные правила и соблюдал осторожность. Он не хотел растворяться в энергии сумрака.

Здесь, в гальдорхеймских лесах, Ливтрасир ощущал себя частью глухой чащи. Он жаждал слиться с корнями и кронами, с благоухающим ветром, с клочками жесткой травы, пробивавшейся рядом с тропой. Он любил здесь все, от мелких блеклых цветов до зеленых стеблей, разукрашенных светло-оранжевой ягодой. Даже сухой бурелом, перекрывший однажды тропу, был ему дорог.

Когда, спустившись с коня, маг повел их в обход, Илана могла бы поклясться, что он благодарен препятствию, давшему повод пройтись пешком. Если бы не она, Ливтрасир давно бы уже снял сапоги, чтобы чувствовать тепло нагретой тропы. Глядя, как лучи солнца, пробившись сквозь ветви, скользят по лицу Ливтрасира, Илана подумала:

– Здесь он действительно счастлив!

Уйдя из гальдорских лесов, начав новую жизнь в Агеноре, волшебник лишил себя многого. Власть и почет, постижение Силы, борьба и любовь не могли заменить это мощное чувство единства с природой. Он, делая выбор, отрезал какую-то часть своей жизни, своей души. Маг расплатился гармонией.

Илана вдруг поняла, почему в катакомбах ей страстно хотелось его спровоцировать на жесткость, даже жестокость. Часть подсознания женщины в нем ощущала могучую силу свободного зверя гальдорских лесов. Ей хотелось добраться до этой природной энергии, скрытой покровом культуры и магии.

Еще она поняла, что была неправа, видя силу в агрессии. Именно дикая мощь Гальдорхейма, которая билась в его жилах, и заставляла волшебника быть осторожным. Он, зная себя, не нуждался в ее подтверждении. Его спокойствие и неизменная мягкость, которые, в силу привычки, люди могли посчитать проявлением слабости, были ее продолжением.

Здесь, в гальдорхеймских лесах, Ливтрасир до конца стал собой, растворившись в могучем потоке заветной энергии, мощной любви к жизни в каждом ее проявлении. В чувстве, которое переполняло его, были сила и теплота. И уверенность. И бесконечная радость от редкой возможности жить, ощущая единство со всем, что тебя окружает.

Сентиментальная слабость, зависимость, отказ от собственной воли, воспетые бардами как знаки высшей любви, совершенно не свойственны этому чувству. Они нарушают гармонию и ослабляют, мешая принять жизнь во всех ее красках. В любой душе скрыто зерно, из которого можно взрастить этот яркий цветок сопричастности с миром, однако не каждый способен понять и принять его ценность…

В этот момент и возникла реальная боль. Не протест, не бушующий гнев, не отчаянье от невозможности управлять тем, кто рядом, в своих целях, а понимание. Мысли о том, что она повстречала того, кто ей нужен, кого она ищет, кто может дать счастье, и чью жизнь уже не связать с ее собственной, были ужасны. Илане стало так плохо, что потемнело в глазах. Судьба вновь посмеялась над ней, показав, чем могла одарить, и лишив ее всякой надежды.

Лесная поляна была небольшой. Ручеек, вытекавший из узкой расщелины, был аккуратно расчищен. На камне у устья стояла круглая деревянная чаша.

– Охотники, – пояснил Ливтрасир, хотя Илана его ни о чем не спросила. – Здесь мы расстанемся. Тропа широкая, ты не заблудишься. За день доедешь до главной дороги. Сейчас мы построим шалаш, чтобы ты отдохнула.

– Не нужно, мне хватит плаща, – ровным тоном сказала Илана, впервые почувствовав, как измотали ее эти дни.

– Скоро будет гроза. Ты промокнешь.

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую.

– Значит, укроюсь под деревом.

– Нет, так нельзя.

Порыв ветра был сильным и резким. Высокие дроммы ответили шелестом веток и дружным гудением стройных вершин. Потемнело. Первые крупные капли упали на ветви и дружно запрыгали, мягко стуча по сухой хвое, тонким травинкам и листьям. Ливтрасир, бросив охапку ветвей внутрь зеленого «дома», позвал свою спутницу.

Ливень был долгим. Гальдорская буря казалась Илане куда лучше нудных дождей, моросящих над Лонгрофтом. Вода хлестала потоком, гремел гром. Блеск молний был так ярок, что свет зарниц пробивался сквозь тонкие стенки. Илане казалось, что хрупкий шалаш разметает в любой момент, но «домик» крепко стоял между толстых корней дромма.

– Это недолго, – сказал Ливтрасир, убирая сапог от большой лужи, натекшей неподалеку от входа.

– Мне нравится. В Лонгрофте редко увидишь подобное. Гудит земля, гремит небо… Будет о чем вспомнить.

– Я не успел закрыть вход должным образом.

– Ну и что? Там, где мы, сухо.

– А если из лужи получится озеро?

– Переживу.

Они оба замолкли, прислушавшись. Шелест дождя по ветвям звучал тише, чем раньше. А может, так только казалось. Потом Ливтрасир открыл сумку и вынул хлеб с сыром и яблоки, взятые в путь. Есть совсем не хотелось, однако Илана взяла одно, желто-зеленое, с красными пятнами.

– Здесь, в Гальдорхейме, таких не бывает. У нас они мелкие, как яйцо голубя, и очень кислые. С ними пекут пироги или делают сидр. Только дети жуют их сырыми. Они понимают, что может потом разболеться живот, но они все равно нарушают запреты родителей.

– Да? – откусив небольшой кусок, вяло спросила Илана. – В Лонгрофте такие, зеленые, варят или запекают. Едят только красные.

– Буду знать.

– Ладно уж, здесь не Лонгрофт.

Вероятно, она все-таки задремала под шум дождя, так как, очнувшись, Илана увидела, что оказалась одна. В шалаше никого нет. Открытие сразу встряхнуло, прогнав дремоту.

– Ливтрасир!

Ей никто не ответил. Поднявшись, Илана шагнула наружу, забыв про натекшую лужу. Сапог громко хлюпнул, но, к счастью, почти не промок.

Воздух был совершенно прозрачным и плотным. Илане казалось, что он странно, еле заметно, вибрирует и окружает предметы расплывчатым контуром. Солнце еще не садилось. Лучи, отражались во множестве капель, повисших на иглах и листьях, сверкали в траве серебристою россыпью бисера.