Планета для робинзонов - Забелло Юрий - Страница 68

7

Приход ночи они всегда встречали на веранде. Это уже стало их семейной традицией. Андрея все время удивлял этот резкий переход от света дня к абсолютной черноте ночи. Только что, казалось светила Гелис, и вдруг — вокруг все стало чёрным. Он знал, что и на Земле, в тропическом поясе, происходит тоже самое, а вот удивлялся каждый раз снова, И каждый вечер. Андрей рассказывал Вайлит о длинных сумерках его родной Украины или белых ночах Ленинграда. И сегодня все шло как обычно, как вдруг откуда-то из темноты раздался голос:

— Скажите, пожалуйста, не здесь ли живёт Эндрю-космонавт?

Андрей сбежал по ступенькам и просто влетел в объятия улыбающегося Каури. Некоторое время друзья простояли на тротуаре, хлопая друг друга по плечу, обнимались и издавали неопределённые возгласы. Наконец, вмешалась Вайлит:

— Андрей, — она всегда называла мужа его русским именем, зная, что это ему приятно, — ну, что ты держишь человека на улице? Заходите в дом.

— Вайлит, познакомься, это — Каури!

— Страшно рада! Я так много слышала о вас. И не только от него, — она указала на Андрея. — Наш сосед. Большой Билл и его жена прожужжали нам все уши. И все Каури, да Каури… Так что о ваших подвигах мы наслышаны…

— Какие там подвиги, — засмущался Каури. Вайлит поняла, что его даже покоробил её тон, и срочно скрылась на кухне. Друзья уселись на веранде.

— Рассказывай немедленно! — с ножом к горлу пристал Андрей. — Я уже сто лет не видел никого из своих. Как там «Пасионарии»? Как ребята? Ты сам? Ингрид?

— Подожди! — замахал руками Каури. — Не все сразу. У озера был вчера, залетал по дороге сюда. На «Пасионарии» пусто. Все в разъезде. Дюма организовал экспедицию на Южный Материк. Его интересует аборигенный животный мир. Л там он ещё не нарушен вмешательством людей. Мванза, Лемма, Ндоло — со мной, на плантациях. Ингрид тоже, Мванза и Ока — поженились, да ты, наверное, это знаешь?

— Знать — не знал, но не удивляюсь: они все время были вместе.

— Конечно, чуть не с самого начала… Остальные, если не со мной, то болтаются где-нибудь в ваших посёлках. Здешние девчонки просто разрывают их на части…

— Я думаю! — засмеялся Андрей. — Такой генетический код!

— Вот-вот! Тойво женился на местной, и Сурен… Тоже где-то устроились, как и ты…

— А скоро Дюма думает отправляться на Землю? И кто с ним полетит?

— Пока неизвестно… Может полгода, может раньше… Из наших возвращаться будет мало кто. Герман, Френк, Юсика… Кажется, и все… Здешних полетит несколько человек… Слепой Джо-скрипач с женой, мы его избрали нашим представителем в Совет Наций, от плантаций. — Он постеснялся назвать папуасов так, как они сами называли — «народ Каури». — И от вас тоже полетят двое, один — в Совет Объединённого Человечества, от всей планеты, другой — в Совет Наций, от терриан. Ну, и ещё несколько человек, желающих…

На веранде появилась Вайлит:

— Хватит тебе, Андрей. Не мучай человека. Вы же, наверное, есть хотите? У нас есть пословица: сколько языком не щёлкай, тетрагон все равно жука ищет.

Каури засмеялся:

— Террианский аналог земной пословицы: соловья баснями не кормят!

— Точно! Так, вы пойдёте на кухню, или вам сюда принести?

— Сюда? — Андрей огляделся вокруг. — Можно и сюда… А лучше мы пойдём на кухню. Все равно надо идти руки мыть… А Каури, наверное, захочет и душ принять с дороги. Так?

— Честно говоря, с удовольствием!

— Ну и хорошо. Пойдём, я покажу тебе, куда идти, а Вайлит даст свежее полотенце.

8

Ночь опустилась на Литл-Вилидж и принесла с собой прохладу. Наступило самое приятное время суток. Почти все население посёлка выбралось из душных комнат на веранды, террасы и просто в садики, под деревья. Там и сям сквозь листву пробивались лучи света, и даже из тех домов, где все окна были тёмными, доносился тихий говор сумерничающих людей. Только детей почти не было слышно: младшее поколение повсеместно уже улеглось спать. Издалека доносились приглушённые звуки музыки: это в парке веселилась молодёжь.

Герберт Этвуд неторопливо шёл по асфальтированной дорожке. Он и сам не мог бы толком объяснить, что заставило его выйти из дома. То ли бесконечное брюзжание стариков, которые никак не могли привыкнуть к новой обстановке и все возвращались к воспоминаниям о потерянных плантациях, то ли чувство неудовлетворённости — и одиночества, овладевшее им за последнее время. Оно, это чувство, вызывалось тем, что он никак не мог втянуться в жизнь этого маленького посёлка. Никто ничего ему не говорил, никто ни о чем не спрашивал, никто не заставлял что-либо делать. Он как бы существовал вне всех этих людей. Вдруг оказалось, что он ничего не знает о жизни. Люди вокруг что-то делали, куда-то спешили… Он же все своё время делил между ничегонеделанием и посещениями Дома Питания. Несколько раз он пытался прийти в парк, но и там не мог избавиться от этого гнетущего чувства одиночества. Однажды попробовал выйти в поле, но не смог найти себе дела: вся эта техника, машины, которые выполняли сложные работы, только пугала его. Да ещё старики, вспоминая заветы первого Джошуа, только и говорили о том, что все эти люди впали в смертный грех.

И старики Этвуды, да и Говард — старший брат Герберта — только и говорили о прежней жизни. Тысячу раз перебирались воспоминания о празднествах на той или иной плантации, вспоминались перипетии того или иного события Большой Реки. Герберт же чувствовал, что возврата не будет. Что нельзя жить уже только старыми воспоминаниями. Всем своим существом он тянулся к этой новой жизни. И, в то же время, вся старая жизнь тянула его назад. Вот это чувство раздвоенности и выгоняло его из дома. Он уже не мог слушать бесконечные разговоры «о кружевах мисс Оттилии» или «о достоинствах повара Пендергастов». И в то же время у него не было точек соприкосновения с новыми для него людьми. На площадке, где веселилась молодёжь, поначалу встретили его хорошо. Но очень скоро он убедился, что ему просто не о чем говорить с этими симпатичными ребятами и девушками. Как только они узнавали, что он «ничего не делает», — интерес к нему сразу же пропадал.

Вот так, погруженный в свои мысли обо всем сразу и ни о чем конкретном, он вдруг на повороте тропинки, что называется «лоб в лоб» столкнулся с незнакомой девушкой. Она несла перед собой большую коробку, несколько ограничивавшую ей видимость.

Толчок получился довольно сильный, коробка выпала из рук девушки, и её содержимое рассыпалось по асфальту. В первый момент оба испытали чувство неловкости и удивления от неожиданности столкновения. Потом начались взаимные извинения. Каждый принимал вину на себя. И только теперь оба заметили, что Герберт все время держит руку девушки: во время столкновения он инстинктивно подхватил её. Оба смутились ещё больше, и девушка немного раздражённым движением высвободила свою руку.

— Как же теперь собрать все это? — она смотрела на рассыпанные по асфальту мелкие кристаллики.

Ни слова не говоря, Герберт наклонился, поставил коробку, лежавшую на боку, и стал по одному собирать кристаллики. Хотя место столкновения и находилось недалеко от одного из домиков, из окон которого лился свет, но освещено оно было очень слабо, и кристаллики приходилось собирать в основном на ощупь. Очень скоро ноги Герберта затекли, и он присел на корточки. Девушка, в такой же позиции, также шарила пальцами по асфальту. Несколько раз их руки встретились в темноте, раз или два они даже стукнулись лбами. Постепенно чувство обоюдной неловкости прошло. А когда работа подошла к концу, они уже оба весело смеялись собственной неловкости. Давно уже все кристаллики оказались в коробке, а они все ещё шарили и шарили в темноте, и обоим не хотелось прерывать это занятие.

Наконец, девушка сказала:

— Кажется, больше нет.

В голосе её промелькнула едва уловимая нотка сожаления. Затем попыталась выпрямиться и покачнулась. Герберт снова подхватил её под руку, помог выпрямиться и поднялся сам.