Вальпургиева ночь - Завозова Анастасия Михайловна - Страница 96

— Веркой, — кивнула ведьма. — Веркой…

— Что такое «вера магика»? — спросила я Паоло. — Эхо похоже на итальянский…

— Это латынь, только кухонная, — пояснил Паоло. — Означает что-то вроде «настоящая ведьма»…

— А почему он говорит на латыни? — Потому что в это время еще считалось, что на национальных диалектах могут говорить только простолюдины. Каждый, кто считал себя пообразованнее, насиловал латынь…

Очень интересно. Уж не этой ли страстной любовью к исковерканной латыни объясняется такое изобилие ведьм с именем Вера в нашем роду. Микелина что-то говорила об этом… Мол, одно время в роду были сплошные Верки.

Толпа начала потихоньку расходиться. Мужа ведьмы утащили с собой местные мужики, клятвенно пообещав завтра же «свезть в город». Мы с Паоло: переглянулись. Ну и что? Что такого мы видели?

Хотелось домой, причем не в Семипендюринск, а в Финляндию, к папочке. Жив ли он? Ах, зачем мама меня увезла! Хотя папе тоже под конец перестало нравиться то, что мама иногда летает, и все эти травы, на которые у папочки была аллергия, А маме не нравилась контрабандная водка, которую папа, напротив, очень уважал. «Мы должны быть со своим родом» — так сказала мама, когда мы уезжали. Знала бы мамочка, что из всего этого выйдет…

Я так устала, просто словами не описать. Хотелось есть, желательно бы чего-нибудь вроде kalalaatikko — салата из картошки с сельдью, мама его очень хорошо умела готовить. Паоло тоже бубнил над ухом что-то о пицце…

— Что стоишь-то? — Ведьма остановила на мне строгий взгляд. — Зайди в дом-то… Переночуешь здесь.

— Заходи, — потянула меня за рукав девочка, — и мужика своего веди.

Паоло фыркнул, но в дом вбежал чуть ли не вперед меня.

Пока ведьма смывала запекшуюся кровь, нагнувшись над бадьей с водой, ее дочь хозяйничала. С важным видом составила на стол плошки с кой-какой закуской, Паоло поманила к себе, хитро улыбнувшись. Сдернув тряпицу, дала понюхать содержимое глиняной бутыли, прятавшейся под лавкой. Паоло, который в последней жизни работал в шикарном итальянском ресторане при отеле «Эксельсиор» в Риме и, следовательно, привык к тонким винам, чуть глаза не утопил в домашней самогонке.

— Я лучше так… всухую, — отвертелся он.

— Дубина, — невозмутимо припечатала девочка и, повернувшись к матери, спросила: — Что, мамка, сильно он тебя?

Ведьма махнула рукой:

— Дурень он, дуб ить дубом! Ну подумаешь, в воздухе я висела — сразу за топор хвататься… Кабы не отвела руку ему в сторону, точно бы щербатая была, как бабка Свиридка.

— Нам ить к ней мотать надо, — рассудительно продолжила девочка. — Достанет тятя-то, обе огребем по холкам. От судного-то он откупится, мошна-то завсегда при нем, а Савел с Глебушкой пощупать не скумекают.

— Умна больно! — прикрикнула ведьма на дочь. — Ай сама не знаю, что уходить надо. Ночью и пойдем, вот только людей проводим до заповедного дуба… И не к бабке Свиридке, а подале, ко двору теткиному…

— Тетка лается, — заметила девочка, разливая самогон по деревянным можжевеловым чашечкам.

— Зато не кусается. Молчи мне, бесноватая!

— Почему бесноватая? — заинтересовалась я. Откуда же могла слышать точно такое же прозвище?

— Потому что припадочная она у меня, — вздохнула ведьма. — Бес в ей, никак не выгоним.

Я поглядела на девочку, невозмутимо накрывавшую стол. Рыжие волосы торчат во все стороны, на конопатый нос налипла сизая пленка… Кто бы поверил, что про этого ребенка в Семье будут рассказывать сказки? Ох, Господи, никак мне твоих путей не исповедать…