Дезире - Зелинко Анна-Мария - Страница 64

— Вы можете слышать свою музыку? — промяукал Оскар как можно громче.

М-сье ван Бетховен важно кивнул головой.

— Конечно! И очень ясно. Здесь, — он постучал по груди, — и здесь, — он потер выпуклый лоб. И с широкой усмешкой: — Но музыкантов, которые исполняют мою музыку, я слышу не всегда, и это счастье. Хотя бы этих музыкантов, которых дал мне ваш папа.

После ужина мы прошли в большой бальный зал. Музыканты настраивали свои инструменты и бросали на, нас робкие взгляды.

— Они не привыкли играть симфонии Бетховена, — сказал Жан-Батист. — Балетная музыка гораздо легче.

Перед рядами кресел, приготовленных для слушателей, поставили три кресла, обитых красным шелком и украшенных разными коронами, коронами Ганноверского дома. Жан-Батист и я сели. Оскар сел между нами и почти исчез в огромном кресле. М-сье ван Бетховен ходил между оркестрантами и давал им последние указания по-немецки. Широкими, спокойными жестами он подкреплял свои слова.

— Что он будет дирижировать? — спросила я Жана-Батиста.

В это время м-сье ван Бетховен отвернулся от оркестра и подошел к нам.

— Вначале я хотел посвятить эту симфонию генералу Бернадотту, — сказал он задумчиво. Потом я передумал. Я решил, что будет правильнее посвятить ее императору Франции. Но…

Он сделал паузу, посмотрел перед собой отсутствующим взглядом, казалось, забыл о нас и о публике, потом внезапно очнулся, тряхнул головой и откинул со лба пряди спутанных волос.

— Ну, посмотрим, — пробормотал он. — Можно начинать, генерал?

— Монсеньор, — шипящим голосом сказал адъютант Жана-Батиста, сидевший сзади нас.

Жан-Батист улыбнулся.

— Прошу вас, начинайте, дорогой Бетховен.

Тяжелая фигура неловко взгромоздилась на эстраду.

Нам была видна только его массивная спина. В руке со странно сложенными пальцами, появилась тонкая палочка. Он постучал ею по пюпитру. Настала мертвая тишина. Он широко раскинул руки, поднял их… И концерт начался!..

Я не могу судить, хорошо или плохо играли наши музыканты. Все, что я знаю, это то, что «увалень с Дуная» широкими жестами воодушевил их, и они играли так, как я никогда раньше не слышала. Музыка гремела, как орган, слышались голоса скрипок, которые пели, ликовали и жаловались, соблазняли и обещали.

Я прижала руку ко рту, потому что у меня тряслись губы. Эта музыка не имела ничего общего с Марсельезой, но именно так должна была звучать она, когда с ней шли в бой за Права человека и на защиту границ Франции. Это было одновременно и молитвой, и ликующим кличем!

Я немного наклонилась вперед, чтобы видеть Жана-Батиста. Он сжал губы, его тонкие ноздри вздрагивали, он порывисто дышал, глаза горели.

Правая рука его лежала на ручке кресла, и пальцы впились в подлокотник так крепко, что вены набухли.

Никто из нас не заметил, что в дверях зала появился курьер. Только адъютант, полковник Виллат, тихонько встал, прошел на цыпочках и взял пакет из рук курьера. Он бросил взгляд на пакет и тотчас подошел к Жану-Батисту. Когда Виллат легко дотронулся до его плеча, Жан-Батист вздрогнул. Он смущенно оглянулся вокруг, потом увидел пакет, который протягивал ему адъютант. Виллат сел на свое место.

Музыка продолжала греметь. Стены зала исчезли, я чувствовала, что давно лечу, лечу, надеюсь и верю, как когда-то давно, в те давние годы, когда я надеялась и верила, держась за руку моего отца…

Во время короткой паузы между двумя частями симфонии я услышала шуршание бумаги. Только в перерыве Жан-Батист вскрыл конверт и развернул лист. М-сье ван Бетховен оглянулся и вопросительно посмотрел на него. Жан-Батист сделал знак — «продолжайте!»

Месье ван Бетховен поднял палочку, протянул руки и скрипки запели вновь.

Жан-Батист читал. Он поднял глаза всего один раз на секунду. Он слушал эту небесную музыку с выражением тоски в глазах. Потом он взял перо, протянутое адъютантом, и написал несколько слов на бланке приказов. Адъютант тихо вышел с приказом. Также бесшумно другой офицер занял место сзади Жана-Батиста. Он также скоро вышел с исписанным листком, и третий занял его место за креслом, обитым красным шелком.

Этот третий офицер неосторожно звякнул шпорами, и возле рта Жана-Батиста появилась складка раздражения. Он продолжал писать; он сидел, не распрямляясь, немного наклонившись вперед, с горящими глазами, чуть прикрытыми ресницами. Нижнюю губу он закусил. И только в конце, когда эта песня свободы, равенства и братства поднималась еще раз звучными аккордами, он поднимал голову, чтобы слушать. Но он слышал не только музыку. Он слушал, я уверена, он слушал голос в себе, внутри себя. Я не знаю, что этот голос ему говорит, но музыка Бетховена ему аккомпанировала, и на губах Жана-Батиста появилась горькая усмешка.

Раздались аплодисменты. Я сняла перчатки, чтобы хлопать громче. Неловко и застенчиво м-сье ван Бетховен поклонился и показал на музыкантов, которыми он был так недоволен. Они также встали и поклонились. Им захлопали сильнее.

Рядом с Жаном-Батистом было теперь три адъютанта. Их лица были полны внимания, но Жан-Батист встал, протянул руки и помог м-сье Бетховену, этому увальню, человеку ниже себя по положению, спуститься с эстрады, как будто это был самый почетный его гость.

— Спасибо, Бетховен, — сказал он просто. — От всего сердца — спасибо!

Рябое лицо музыканта казалось умиротворенным и совсем не усталым. Глубоко посаженные глаза горели живым огнем.

— Помните, генерал, как вы играли мне однажды вечером Марсельезу? Это было в Вене, в посольстве.

— Я играл на пианино одним пальцем, — сказал Жан-Батист, смеясь.

— Тогда я впервые услышал ваш гимн. Гимн свободной страны. — Чтобы встретиться с глазами Жана-Батиста Бетховену приходилось задирать голову. — Я вспомнил об этом вечере, когда писал симфонию. Поэтому я хотел посвятить ее вам, молодому генералу французского народа…

— Я уже не молодой генерал, Бетховен.

Бетховен не ответил. Он смотрел на Жана-Батиста, не отводя взгляда. И Жан-Батист прокричал еще раз:

— Я уже не молодой генерал…

Бетховен не ответил. Я заметила, что три офицера сзади Жана-Батиста переступают с ноги на ногу от нетерпения.

— Тогда пришел другой и пронес клич вашего народа через все границы, — сказал Бетховен веско. — Поэтому я и хотел посвятить ему эту симфонию. Как вы думаете, генерал Бернадотт?

— Монсеньор! — хором поправили его все три адъютанта Жана-Батиста. Жан-Батист сердито махнул рукой.

— Через все границы, Бернадотт, — повторил Бетховен серьезно. Потом он улыбнулся. У него была чистосердечная улыбка, почти детская. — В тот вечер в Вене вы рассказывали мне о Правах человека. Раньше я ничего не знал, я не занимался политикой. И вы играли мне ваш гимн одним пальцем, Бернадотт.

— И вот что вы из него сделали, Бетховен, — взволнованно сказал Жан-Батист.

Настало молчание.

— Монсеньор! — сказал один из адъютантов.

Жан-Батист выпрямился, провел рукой по лицу, как бы желая стереть воспоминания.

— М-сье ван Бетховен, я от всей души благодарю вас за концерт. Желаю вам благополучного путешествия в Геттинген и от всего сердца надеюсь, что профессор вам поможет.

Потом он повернулся к нашим гостям — офицерам гарнизона, их женам и представителям высшего света Ганновера:

— Я должен проститься с вами. Завтра я выступаю с моим войском, — сказал он, раскланиваясь. — Приказ императора. Спокойной ночи, медам и месье.

И он предложил мне руку. Да, мы были счастливы в Ганновере!

Желтый свет свечей боролся с серым рассветом, когда Жан-Батист простился со мной.

— Ты сегодня же уедешь с Оскаром в Париж, — сказал он.

Фернан уже приготовил походное снаряжение Жана-Батиста; расшитый маршальский мундир, заботливо накрытый чехлом, был убран в большой сундук. Серебряные приборы на двенадцать персон, погребец и походная кровать были готовы к походу.

Жан-Батист был одет в простой походный мундир без украшений с генеральскими эполетами.