Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 106

Данло так долго стоял там, зачарованный этой музыкой души и дыхания, что его коньки чуть не примерзли к красному льду. Слушателей, кроме него, было совсем мало, и уж совсем у немногих имелись деньги, чтобы поделиться ими даже с самым блестящим из виртуозов. У самого Данло была только пригоршня орехов бальдо, которые он насобирал в лесу под снегом. Положив их в чашку флейтиста, он вдруг услышал звуки, оживившие в нем всю давнюю боль и тоску. Они струились по улице, как звон золотого колокола и пение струн виолы. Паутинная арфа! Данло узнал ее сразу — ведь Тамара играла на этом экзотическом инструменте со страстью и талантом мастер-куртизанки.

В мгновение ока он преодолел следующий квартал улицы.

Там, перед закрытой стальной дверью частного ресторана, на белой шегшеевой шкуре сидела она, играя для кучки ценителей. Ее слушали два червячника в черных соболях и астриер с тяжелой платиновой цепью на шее. Эталон восьмифутового роста с одной из планет Пипеля стоял, крепко зажмурившись, едва не падая на плотную женщину с экстатическим выражением лица. Все внимание этих людей было приковано к музыкантше с золотой арфой на коленях.

Данло тоже смотрел на нее. Она откинула капюшон своей темной шубы, чтобы лучше слышать, и ее длинные светлые волосы падали на плечи, как солнечный свет. Ее глаза цвета черного кофе столько раз смотрели на него с тоской и надеждой, когда он закрывал свои! Лицо, говорившее о перенесенных страданиях и тяготах, сохранило свою красоту. Постаревшее, исхудавшее, оно по-прежнему излучало ту дикую радость бытия, которую Данло называл анимаджи. Тамара всегда жила радостно, как играющая на солнце тигрица, — и глубоко, как тигрица, запускала когти в жизнь. За это Данло, помимо всего прочего, и любил ее.

— Тамара, Тамара, — шептал он, но никто не слышал его за звуками арфы. — Тамара, Тамара.

Ее пальцы перебирали струны с плавностью и естественностью текучей воды; Данло дивился, как она вообще способна шевелить пальцами на таком морозе. Это, видимо, следовало приписать той же анимаджи, чистому огню жизни, струящемуся по ее телу и позволяющему вкладывать душу в музыку, несмотря на жестокий холод. Данло помнил этот ее огонь и помнил, как наполнял ее собственным диким огнем. Чего бы он ни отдал, чтобы снова лечь с ней на мягкий мех, как в ту их первую ночь много лет назад.

Тамара, Тамара.

Она закончила играть и отложила арфу. Эталон, порывшись в карманах, не нашел ни одного городского диска и торопливо бросил в ее чашку несколько золотых давинов.

Астриер, удивив всех, снял с шеи цепь и опустил ее, как свернувшуюся змею, рядом с монетами эталона.

— Впервые слышу такую игру на арфе, — сказал он с поклоном. — Может быть, вы купите на это немного еды. — Другие тоже положили что-то: кисет с тоалачем, мешочек сушеных снежных яблок, сорванный в Гиацинтовых Садах огнецвет. Потом поклонились артистке и разошлись по своим делам.

Данло подошел последним, стыдясь своих пустых рук, но потом вспомнил про камень, который нашел пять дней назад, бродя по пескам Северного Берега у старого дома Тамары. Он вытащил его из кармана на свет — гладкий и круглый, не больше ореха бальдо. Кристаллические нити вплетались в голубовато-серую породу, как паутина. У Тамары на окне чайной комнаты когда-то лежали семь натертых маслом морских камней — может быть, этот ей тоже понравится. Данло положил камень в ее чашку.

— Какой красивый! — Тамара взяла камень в руку — можно было подумать, он ей больше по душе, чем золотые монеты и платиновая цепь. — Я всегда любила красивые камни.

— Я… так и подумал. — На этом участке улицы не осталось никого, кроме них двоих. Данло стоял в своей белой шубе и черной маске, не сводя с нее глаз. — Жаль, что не могу больше ничего дать вам — на камень еды не купишь.

— Не купишь, — согласилась Тамара, взвешивая на другой ладони монеты и цепь. — Но еды все равно почти не осталось. Такие дары я получаю нечасто, но вряд ли мне дадут за них хотя бы мешочек риса.

— Вы, должно быть, голодны, — помолчав, сказал Данло. — Я сожалею.

— Но ведь и вы тоже голодны, — невесело улыбнулась Тамара. — Теперь почти все голодают.

— Верно, я голоден. Но ваша игра… это как серебряные волны, как море — поющее под звездами Я слушал и забывал о голоде.

Тамара, любившая комплименты не меньше шоколадных конфет, тихо рассмеялась. Смех был все тот же: чуть печальнее, быть может, но такой же звучный, теплый и полный жизни.

— Как красиво вы говорите. — Ее взгляд стал более пристальным. — И голос у вас красивый — мы раньше не встречались?

Данло улыбнулся, потому что голос у него на морозе звучал сипло, и ответил:

— Мне уже случалось слышать, как вы играете.

— В самом деле? Я не так давно играю на улицах. Но когда-то я была куртизанкой — может быть, мы заключали контракт?

Данло вспомнил, как она обещала выйти за него замуж, и за его левым глазом вспыхнула боль. Не в силах ничего вымолвить, он опустил глаза на лед, где лежали их тени.

— Меня зовут Тамара Десятая Ашторет, но боюсь, мы с вами беседуем не совсем на равных. Не хотите ли снять маску, чтобы я могла видеть, с кем говорю?

Данло еще больше потупился, глядя на свое отражение во льду, но красный лед давал плохое представление о том, каким видит его Тамара. Мохнатый белый мех, черная маска, синие глаза, истекающие теплой соленой водой и светом.

— Почему вы не хотите снять маску? — мягко повторила Тамара.

И Данло, сердце которого стучало о ребра, как кулак, сорвал маску с лица.

— О нет! — ахнула Тамара, когда их глаза встретились.

Она бросила протирать арфу шелковым лоскутом и вскочила, точно собравшись бежать.

— О, Данло, я думала, что никогда больше тебя не увижу.

— Я… всегда молился о том, чтобы свидеться с тобой.

Она, не отрываясь, разглядывала шрам-молнию у него на лбу и другие шрамы, помельче, которые опыт и страдания оставили у него на лице.

— Я слышала, что ты покинул город вместе с другими пилотами Экстрианской Миссии. Вы собирались основать где-то в Экстре вторую Академию, да? Я думала, ты больше сюда не вернешься.

— Вот… пришлось.