Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 108

Данло умолк. Теперь они оба глядели друг на друга так, словно каждый хотел проникнуть другому в душу. Где-то на улице шуршали коньки, и ветер швырял крупинками старого снега в витрины и запертые двери. Тамара улыбнулась, и вся боль мира отразилась в этой улыбке.

— О, Данло, — сказала она, снова коснувшись его лица. — Я ведь ничего не знала.

— Я не хотел, чтобы ты знала. Ты лишилась части себя самой — я не хотел, чтобы ты оплакивала еще и мою потерю.

Тамара накрыла его руку своей.

— Я потеряла только память — мне кажется, твоя Потеря намного больше.

— Нет-нет. Был такой момент в доме Матери, когда ты почти забыла, кто ты на самом деле.

— Скверное было время, — согласилась она.

— Но я не забыл. Ты всегда была просто собой, понимаешь? Чудесной собой. Даже теперь ты больше беспокоишься обо мне, чем о себе. Столько любви, Тамара, столько сострадания. Я всегда любил тебя за это… и всегда буду.

Ложной скромностью Тамара никогда не страдала, но теперь, после потери памяти, гордости у нее поубавилось.

— Хотела бы я любить так же, как и ты, — сказала она, сжав руку Данло. — В тебе появилось что-то такое — не помню, чтобы я видела это раньше.

— Ты только что сказала, что боишься ненависти, которую видишь во мне.

— Вот это мне и непонятно, — странно посмотрев на него, сказала она. — Только что она была, эта ненависть, эта твоя чернота внутри черноты, а теперь ты излучаешь свет, точно звезда в тебе загорелась. Жаль, что ты сам себя не видишь — своего лица, своих глаз. У тебя такие красивые глаза, милый Данло, — такие дикие, такие полные света. Ни у кого не встречала таких живых глаз. Когда я попрощалась с тобой в доме Матери, глаза у тебя были почти мертвые, и мне тоже хотелось умереть. Я тогда ужасно боялась тебя и ничего, кроме этого страха, не сознавала. И вот ты вернулся со звезд. Думаю, ты получил там и другие дары, кроме Хануманова. В тебе столько любви — то, что ты, как тебе кажется, видишь во мне, лишь слабый отблеск того, что льется, как солнце, из тебя.

Когда Тамара говорила, с ее губ слетали серебристые облачка.

— Мне всегда было легко любить тебя, — сказал Данло. — И невозможно не любить.

— О, я думаю, дело не только в тебе и во мне. Речь о чем-то гораздо большем.

— Ты всегда верила, что любовь — тайна вселенной, — улыбнулся он. — Что любовь способна пробудить все и всех — мужчин и женщин, звезды, галактики.

— Да. Любовь на это способна.

— Ты по-прежнему веришь в нее?

— Конечно. Куда ни загляни, в ядро атома или в сердце мира, — там, можно сказать, только она и ничего больше.

— Хотел бы и я в это верить.

— Загляни в собственное чудесное сердце, и ты найдешь там любовь, намного превышающую любовь мужчины к женщине.

— Я знаю, что она там есть. Удержать бы только ее… но иногда это труднее, чем поймать отражение солнца в морской волне.

— И все-таки ты близок к этому, правда?

— Иногда я купаюсь в свете с дельфинами и чайками, но слишком часто что-то черное и бесконечно огромное тянет меня вниз, как камень.

— По-моему, ты слишком хорошо понял Ханумана.

— Это верно.

— Но ты хотя бы еще борешься. В тебе бушует война.

— Да, я борюсь. — Его глаза на миг вспыхнули еще ярче. — Эта война идет вечно, правда?

— Пожалуй. Во всяком случае, мне ясно, как дошло до войны между тобой и Хануманом.

— Мне жаль, что она началась. Но Хануман сказал бы, что это наша судьба.

— Никто не заставлял его делать тебе такой подарок.

— Верно. — Он взял ее руки в свои, защищая их от ветра. — Но и меня никто не заставлял пытаться открыть ему красоту мира, как видел ее я.

— О чем ты?

— Все, что во мне есть, все, чем я надеялся стать, — со странной и грустной улыбкой сказал Данло, — это глубоко трогало его, понимаешь? Огнем касалось его обнаженного сердца. Боюсь, я что-то убил в нем. Боюсь, что сам в большой степени сделал его таким, какой он есть сейчас.

— Он сам сделал свой выбор, разве нет?

— Да — а я сделал свой. Мы начали свою духовную войну и перенесли ее в религию, возникшую вокруг моего отца.

— Не можешь же ты винить себя за то, что сделал Хануман с Путем Рингесса.

— Почему не могу? Мы начали эту войну сознательно, а теперь она перекинулась в космос.

— Как это все трагично. Как печально.

— Да.

— И ты напрасно винишь себя. Не ты начал эту глупую войну, и остановить ее ты тоже не можешь.

На миг в его глазах вспыхнул странный дикий свет. Он рассказал Тамаре о своем путешествии из Экстра на Шейдвег, где собралось Содружество Свободных Миров. Рассказал, как прибыл в Невернес в качестве посла и как Хануман бросил его в темницу. О пытках он умолчал.

— Но как ты оказался здесь, на улице, с маской на лице?

— Бенджамин Гур и его люди устроили мне побег. Чуть весь собор не снесли при этом.

— Ты не пострадал?

— Нет. Но многие другие были ранены… и убиты.

— Ужасно. Столько убийств вокруг после начала войны.

— Так ты ничего не знала?

Она потрясла головой.

— Боюсь, что в последние годы я не уделяла внимания политике.

— Понятно.

— До войны было вполне возможно не обращать внимания на то, что делает Хануман. Его планы и совершаемые тайком убийства не слишком затрагивали город.

— Разве что эту часть города.

— Но я как раз здесь и живу. Я уже лет пять как не бывала в Старом Городе.

— Даже Мать не навещала?

— Матушка скончалась вскоре после твоего отлета в Экстр. Теперь у них новая Мать.

Елену Туркманян, по словам Тамары, сменила на посту Матери Софья Омусан, целиком и полностью очарованная Хануманом ли Тошем.

— Вот и все, что мне известно, — сказала Тамара. — Выйдя из Общества, я не общалась ни с одной из сестер.

— И у тебя не осталось никаких связей с твоей прежней жизнью?

— Почти никаких, — с загадочной улыбкой ответила Тамара. Она отняла у Данло руки и стала высматривать кого-то среди конькобежцев. — Поздно уже. Вечереет.

Она закончила вытирать арфу и спрятала ее в серебряный футляр, свернула мех кожей наружу и положила его рядом с арфой. Следя за ее точными, грациозными движениями, Данло вспоминал заботу, которую она всегда уделяла самым обыкновенным будничным делам. Казалось, что все приносит ей радость: прикосновение шелковистого меха, свист ветра, даже резкий красный свет, отражаемый уличным льдом. Казалось, что Тамара любит все, что видит и к чему прикасается, — и Данло любил ее за это.