Война в небесах - Зинделл Дэвид - Страница 112

— Я в это верю.

— Спасибо тебе, — тихо сказала она. — Спасибо.

— Но почему же ты все-таки ничего не сказала мне там, в доме Матери?

— Потому что должна была проститься с тобой. Должна была — разве не понимаешь?

— Понимаю. — Он нежно взял ее за руку. — Но ведь он мой сын. Надо было сказать.

— И что бы ты сделал? Не стал бы пилотом? Не полетел бы в Экстр?

— Надо было предоставить мне выбирать самому.

— Прости, Данло. — Дрожащие пальцы стиснули его руку, и он удивился силе ее пожатия.

— Мне жаль, что так вышло.

— Ведь я всегда хотела, чтобы у него был отец.

— Ты ему обо мне не говорила?

— Сказала только, что его отец был пилот и что он пропал в мультиплексе.

Данло взглянул на модель легкого корабля, оставленную на ковре Джонатаном.

— Понятно. Стало быть, он носит твою фамилию.

— Ты полагаешь, надо было дать ему твою? Не то сейчас время, чтобы называться Рингессом.

— Верно, — согласился он, вспомнив, что и сам представился Пилар как Данло с Квейткеля. — Не то.

Лицо Тамары выразило внезапную тревогу.

— Ты сказал, что сбежал от Ханумана. Он охотится за тобой? Ты поэтому носишь маску?

— Да.

— Значит, тебе нужно убежище? Если хочешь, оставайся здесь.

— Спасибо, но у меня есть жилье.

— Но ведь ты будешь приходить к Джонатану? И загадывать ему свои дурацкие загадки?

— Боюсь, что это будет для вас опасно.

— Нам нечего есть — что может быть опаснее?

Он сжал ее руку, всматриваясь в ее исхудавшее, исстрадавшееся лицо.

— Ты права. Опасность есть всегда, правда? Хорошо. Если позволишь, я буду приходить время от времени и приносить вам, что удастся достать.

— Тебе и самому-то есть нечего.

— Но Джонатан мой сын, а ты мне почти что жена.

Она отпустила его руку и тихо заплакала. Потом сквозь слезы взглянула на него и сказала: — Ты хороший.

Он коснулся ее мокрой щеки, ее лба, ее глаз, ее волос.

— Я люблю тебя до сих пор.

— Ты же знаешь: я тебя любить не могу, — сказала она и отвела его руку. — Не могу больше любить никого из мужчин.

— Так у тебя никого не было за все это время?

— Я никого не любила. Никого не пускала в эту комнату.

— Понятно.

— Бывали времена, когда мне всяким приходилось заниматься ради денег. А с недавних пор ради еды.

— Мне жаль это слышать.

— Не жалей. Меня как-никак обучали быть куртизанкой. Когда-то я имела дело с богатыми эталонами и посвящала поискам экстаза целые дни. С мужчинами, которые ищут только короткого удовольствия, гораздо проще.

— Но сегодня ты просто играла на арфе.

— Делаю, что могу. У червячников еще можно выменять съестное, но одни берут только огневиты или золото, а другие требуют платы натурой.

— Я буду приносить вам все, что смогу найти, — повторил Данло. — Только…

Он умолк, думая, нужно ли говорить Тамаре о ваянии и о своем плане свержения Ханумана ли Тоша.

— Что только?

— Я должен буду изменить свою внешность. Все — и лицо, и тело. Я уже договорился с резчиком. Скоро мне придется надевать маску даже наедине с тобой.

— Это для того, чтобы Хануман тебя не нашел?

Данло кивнул и из любви к правде добавил:

— Чтобы он не нашел меня… таким.

— Что это значит?

Он закрыл глаза и задержал дыхание, считая удары сердца, а потом сказал:

— В это самое время Бардо, Ричардесс, Лара Хесуса и другие пилоты готовятся сразиться с Хануманом в космосе. Бенджамин Гур сражается с ним, пуская в ход лазеры, Джонатан Гур хочет победить его посредством света и любви. Я сражусь с ним на свой лад.

— Но как?

— Больше я ничего не могу тебе сказать.

— То, что ты делаешь, очень опасно, да?

— Да.

Тамара, взглянув на свои подрагивающие руки, сцепила пальцы и сказала:

— Теперь, когда Джонатан нашел отца, я не вынесу, если он его лишится.

Данло молчал, глядя, как отражается в ее глазах мягкий свет комнаты.

— О, Данло, что ты задумал? — Она расстегнула ворот шелкового платья и достала жемчужину, которую носила на шее. — Это ведь ты сделал, правда? Я не помню, как ты мне ее подарил, но откуда еще она могла у меня взяться?

Данло смотрел и вспоминал, как он нашел эту большую черную жемчужину в виде слезы, как отчистил ее и прикрепил к шнуру, который сплел из собственных, черных с рыжиной волос.

— Да, это мой подарок. В знак нашего обещания пожениться.

Тамара повернула жемчужину, и та заиграла серебристо-розовыми бликами.

— Все другие свои драгоценности я выменяла или продала, но с ней не могла расстаться.

— Это всего лишь жемчужина. Часть тела устрицы.

Видя его устремленный на жемчужину взгляд, она снова заплакала и сказала:

— Я очень хотела бы сдержать свое обещание, но не могу.

— Я знаю, — тихо отозвался он. — Я знаю.

— Но мне все-таки хочется носить ее, как залог нашей дружбы.

— Носи на здоровье. Мне приятно видеть ее на тебе.

Встав, они обнялись и долго стояли, соприкасаясь лбами.

Потом Данло надел маску, шубу и собрался уходить.

— Когда мы увидим тебя снова? — спросила она.

— Может быть, послезавтра. Я… принесу что-нибудь.

Открыв дверь в спальню, он посмотрел на спящего Джонатана и шепотом помолился за него:

— Джонатан, ми алашария ля, шанти, шанти, спи с миром.

Он вышел на улицу. Жгучий холод тут же проник в прорези маски, и Данло задумался, как ему сдержать обещание, данное сыну и женщине, которую он любил.